Полагаю, тем, кто каждый вечер посещает места светских развлечений, труднее проникнуться праздничным духом оперы или концерта, чем тем, для кого подобные события большая редкость. Не уверена, что ожидала получить от концерта наслаждение, так как весьма смутно представляла его суть, однако получила удовольствие уже от самой поездки. Уютное тепло закрытого экипажа в холодный, хотя и ясный, вечер; радость тесной дружеской компании; мерцание звезд сквозь высокие деревья аллеи; их яркий свет в темном небе на загородном шоссе. Торжественный проезд через городские ворота с горящими фонарями и стражей, инсценировка проверки, которой мы якобы подверглись и которая немало нас позабавила, – все эти милые мелочи оказались для меня совершенно новыми, а оттого особенно очаровательными и возбуждающими. Не знаю, какая часть их притягательности объяснялась дружеской атмосферой: доктор Джон и его матушка пребывали в наилучшем расположении духа, всю дорогу шутливо спорили между собой, а со мной обращались так, словно считали членом семьи.

Путь наш лежал по лучшим улицам Виллета – ярко освещенным и куда более оживленным, чем в разгар дня. Как сияли витрины магазинов! Как радостно, весело и обильно тек по широкой мостовой праздничный поток! Глядя на счастливую картину, я вдруг вспомнила рю Фоссет. Защищенный высокой стеной сад, школьное здание с темными просторными классами, где в этот самый час обычно бродила в полном одиночестве, глядя на звезды сквозь высокие незанавешенные окна и слушая доносившийся из столовой голос чтеца, монотонно произносивший слова из религиозной книги. Скоро опять придется бродить и слушать: отрезвляющая тень будущего своевременно легла на сияющее настоящее.

Мы уже влились в поток двигавшихся в едином направлении экипажей и скоро заметили впереди сияющий фасад великолепного здания. О том, что предстоит увидеть внутри, я имела лишь смутное представление, так как еще ни разу в жизни не переступала порога общественного увеселительного заведения.

Под широким портиком, среди плотной шумной толпы мы вышли из экипажа. Дальше помню только, как поднималась по грандиозной лестнице – широкой, пологой, покрытой мягким алым ковром, – что вела к торжественно закрытой высокой двустворчатой двери, также обитой алой тканью.

Я не заметила, каким чудом дверь распахнулась: доктор Джон что-то для этого сделал, – и перед нами предстал огромный зал. И закругленные стены, и потолок в виде купола показались мне сделанными из чистого золота (с таким мастерством они были покрашены). На золотом фоне красиво выделялись карнизы, желоба и гирлянды – или яркие, как отшлифованное золото, или белоснежные, как гипс, или сплетенные в венки из золотых листьев и белых лилий. Все остальное убранство – шторы, ковры, кресла – было выдержано в едином алом цвете. Из центра купола спускалась ослепительно сияющая масса горного хрусталя, переливающаяся гранями, истекающая каплями, сверкающая звездами, роскошно усеянная россыпями драгоценных камней и фрагментами трепетных радуг. Это была всего лишь люстра, читатель, но мне она показалась волшебной, словно изготовил ее восточный джинн. Я почти искала взглядом огромную темную заоблачную руку: руку раба лампы, охраняющего чудесное сокровище воздушного ароматного купола.

Мы куда-то шли – я не понимала, куда именно, – и вдруг, свернув за угол, встретили группу, которая продвигалась в противоположном направлении. И сейчас помню, какое впечатление произвела: представительная леди средних лет в темном бархате, похожий на нее красивый стройный джентльмен и особа в розовом платье с черной кружевной накидкой.

Я увидела всех троих и на миг приняла за незнакомцев, получив таким образом возможность бесстрастно оценить каждого. Однако не успело впечатление закрепиться, как его рассеяло понимание, что я смотрю в большое зеркало между двумя колоннами и вижу нашу троицу. Так в первый и единственный раз в жизни мне выпал шанс увидеть себя со стороны. Обсуждать результат не стоит. Не польстив, он принес разочарование и сожаление. И все-таки в конечном счете я должна испытывать благодарность. Могло быть и хуже.

Мы разместились в креслах, откуда смогли увидеть весь обширный и сверкающий, но теплый и жизнерадостный зал. Он уже был заполнен, причем прекрасной публикой. Не могу утверждать, что женщины отличались красотой, однако платья их выглядели безупречно. Непривлекательные в домашней обстановке иностранки умеют великолепно появиться на публике. Каким бы бесцеремонным и резким ни казалось их поведение дома, в пеньюаре и папильотках, для торжественного выхода неизменно были припасены и грациозный поворот головы, и плавное движение рук, и задумчивое выражение глаз, и элегантное очертание губ – очевидно, хранимые вместе с изящным туалетом и с ним же надеваемые.

Там и здесь взгляд останавливался на образцах красоты особого стиля – наверное, невиданной в Англии: крепкой, прочно сложенной, скульптурной. Эти фигуры лишены углов. Мраморные кариатиды почти так же гибки и пластичны. Богиня Фидия не превзойдет совершенство этого неподвижного, величавого, полного достоинства стиля. Подобные черты придают своим мадоннам фламандские живописцы: классически правильные, но округлые, четкие, но вялые. А что касается глубины невыразимого спокойствия, бесстрастного умиротворения, то сравниться с ними способен лишь полярный снежный простор. Женщины такого типа не нуждаются в украшениях и редко их носят. Прямые волосы и гладкие прически обеспечивают достаточный контраст с еще более гладкими щеками и безмятежным лбом. Платье не может выглядеть слишком простым; округлые руки и безупречная шея не требуют ни браслета, ни ожерелья.

С одной из подобных красавиц я имела честь и наслаждение познакомиться близко: несокрушимая, глубокая, постоянная любовь к себе, с которой она держалась, вызывала восхищение. Превзойти эту любовь могла лишь гордая неспособность полюбить другое живое существо. Кровь не текла по холодным венам; стоячая лимфа заполняла и почти закупоривала артерии.

Подобная Юнона восседала у нас на виду – объект притяжения всех взглядов, сознающий собственную силу и в то же время неприступный для воздействия со стороны: холодная, округлая, светловолосая и прекрасная, как увенчанная золотой капителью колонна.

Заметив, что красавица привлекла внимание доктора Джона, я принялась шепотом уговаривать его, ради всего святого, защитить свое сердце и предупредила:

– Не следует влюбляться в эту даму. Заранее знаю, что можно умереть у ее ног, и все равно она не ответит взаимностью.

– Очень хорошо, – отозвался он. – Но откуда вам знать, что созерцание великолепной бесчувственности не станет сильнейшим стимулом для поклонения? Укол отчаяния – отличный возбудитель эмоций. Но вы ведь ничего об этом не знаете, так что лучше обращусь к матушке. Мама, я в опасности!

– Можно подумать, меня это интересует! – отозвалась миссис Бреттон.

– Увы! Таков мой жестокий жребий! – вздохнул сын. – Ни у одного другого мужчины нет столь же бесчувственной матери, которая даже не думает о катастрофе под названием «сноха».

– Если и не думаю, то вовсе не потому, что такая катастрофа не висит у меня над головой. Вот уже десять лет ты меня регулярно пугаешь: «Мама, я скоро женюсь!» – а воз и ныне там.

– Но, мама, рано или поздно это случится. Внезапно, когда вы забудете об опасности, выйду, подобно Иакову, Исаву или какому-нибудь другому патриарху, и выберу себе жену. Причем не исключено, что из дочерей этой земли.

– На свой страх и риск, Джон Грэхем! Вот и все.

– Матушка хочет, чтобы я остался старым холостяком. Но только посмотрите на это чудесное создание в голубом атласном платье, с искрящимися, словно шелк, светло-каштановыми волосами. Разве вы, мама, не гордились бы, если бы однажды я привел эту богиню домой и представил вам как младшую миссис Бреттон?

– Привести богиню в Террасу не удастся: маленькое шато не выдержит двух хозяек, особенно если вторая окажется такого же роста, объема и величия, как эта грандиозная кукла из дерева, воска, лайки и атласа.