– Это ты, Грэхем?

– Кто же еще, мама? – отозвался непунктуальный сын, непочтительно занимая великодушно предоставленное кресло.

– Ты опоздал, и чай уже остыл.

– Напрасно пугаешь: самовар весело поет.

– Садись к столу, ленивец. Непременно нужно занять мое место. Будь в тебе хотя бы искра приличия, оставил бы это кресло старушке.

– С удовольствием, вот только старушка сама оставляет его мне. Как твоя пациентка, мама?

– Может, ты сам у нее спросишь? – предложила миссис Бреттон, посмотрев в мой угол.

Пришлось выйти на свет. Грэхем вежливо поднялся навстречу, и теперь стоял на каменной плите возле камина, ростом, фигурой и мужественной красотой оправдывая нескрываемую материнскую гордость.

– Итак, вы спустились – значит, чувствуете себя лучше, намного лучше. Не ожидал встретить вас в таком виде, да еще здесь. Честно говоря, вчера вечером я очень встревожился, и если бы не пришлось спешить к умирающему больному, ни за что бы не уехал из дому, но моя матушка и сама почти доктор, а Марта – отличная сиделка. Недомогание показалось мне внезапным приступом слабости, совсем не обязательно опасным. Однако еще предстоит выяснить причины и подробности болезни. А пока, надеюсь, вам лучше?

– Да, лучше, – ответила я спокойно. – Намного лучше. Благодарю вас, доктор Джон.

Да, читатель. Этот молодой человек, любимый сын, мой благородный хозяин Грэхем Бреттон оказался не кем иным, как доктором Джоном. Больше того, я узнала его без удивления. Услышав шаги на лестнице, сразу поняла, что за фигура появится в гостиной спустя мгновение, чей облик предстанет перед восхищенным взором. Открытие произошло не в эту минуту, а уже давно проникло в воспаленное сознание. Конечно, я хорошо помнила юного Бреттона. Хотя десятилетие с шестнадцати до двадцати шести неминуемо изменило мальчика, превратив в зрелого мужчину, но не смогло сделать неузнаваемым, как не смогло лишить меня зрения и памяти. Доктор Джон Грэхем Бреттон сохранил сходство с шестнадцатилетним юношей: те же глаза, те же черты – особенно скульптурно вылепленная нижняя часть лица. Конечно, я быстро его разоблачила: узнала в тот описанный несколькими главами раньше момент, когда невольное пристальное внимание навлекло на меня унижение невысказанного упрека. Последующее наблюдение целиком и полностью подтвердило предположение. В жестах, позах, манерах мужчины воплотились обещания юности. В низком бархатном голосе слышались прежние интонации. Даже некоторые характерные обороты речи сохранились по сей день, равно как особенности взгляда, улыбки, внезапный свет глаз из-под благородно очерченного лба.

Что-нибудь сказать, намекнуть на свое открытие я не могла: несдержанность не соответствовала ни стилю мысли, ни системе чувств. Напротив, я старалась как можно дольше хранить тайну. Мне нравилось представать перед ним в густом непроницаемом тумане, в то время как сам он появлялся в лучах иллюминации, ярко освещавшей голову, фигуру, но не распространявшейся дальше.

Я хорошо понимала, что для доктора Джона ничего не изменится, если учительница английского языка внезапно объявит: «Я Люси Сноу!» – поэтому скромно держалась на отведенном судьбой скромном месте, а поскольку имени он не спрашивал, и не называла. Доктор Джон слышал, что ко мне обращаются «мисс» или «мисс Люси», но ни разу не слышал фамилии. А что касается невольного узнавания – хотя, возможно, я изменилась еще меньше, чем он, – такая мысль и вовсе никогда не приходила ему в голову. С какой же стати мне ее подсказывать?

За чаем доктор Джон держался просто и мило, в соответствии со своей натурой. Когда же чаепитие закончилось и поднос унесли, устроил в углу дивана уютное гнездышко из подушек и велел мне туда сесть. И он сам, и матушка тоже придвинулись к камину. Не прошло и десяти минут, как взгляд миссис Бреттон сосредоточился на мне с особым выражением. Женщины улавливают некоторые тонкости значительно быстрее мужчин.

– Надо же! – воскликнула она вскоре. – Трудно представить более определенное сходство! Грэхем, ты заметил?

– Заметил что? Чем теперь озабочена старушка? У тебя такой взгляд, мама! Можно подумать, что это приступ ясновидения.

– Скажи, Грэхем, тебе эта молодая леди никого не напоминает? – указала на меня миссис Бреттон.

– Мама, ты смущаешь нашу гостью. Я не раз говорил, что излишняя прямота граничит с неучтивостью. Не забывай и о том, что она тебя не знает и не привыкла к своеобразию твоих манер.

– Вот сейчас, когда смотрит вниз, и сейчас, когда – в сторону, на кого она похожа, Грэхем?

– Право, мама, если знаешь ответ, то сама и дай.

– Ты говорил, что знаком с молодой леди с тех пор, как начал работать в школе на рю Фоссет, но ни разу не обмолвился о редком сходстве!

– Не мог обмолвиться о том, чего не замечал прежде и не замечаю сейчас. Объясни наконец, что ты имеешь в виду!

– Глупый мальчик! Посмотри внимательно!

Грэхем уставился на меня, но я знала, чем закончится испытание, потому предпочла его опередить:

– С тех пор, как мы расстались на улице Святой Анны, доктор Джон был настолько занят работой и размышлениями, что, хотя я уже несколько месяцев назад узнала мистера Грэхема Бреттона, мне ни разу не пришло в голову ему представиться. Я Люси Сноу.

– Люси Сноу! Так я и думала! Я знала! – воскликнула миссис Бреттон, быстро подошла ко мне и чмокнула в щеку.

Кто-нибудь другой, вероятно, устроил бы из подобного открытия немало шума, ничуть ему не обрадовавшись, но моя крестная матушка предпочитала сдерживать открытое проявление чувств, поэтому мы обе справились с удивлением посредством нескольких слов и единственного поцелуя. И все же осмелюсь предположить, что она была довольна и вполне уверена, что довольна и я. Пока мы возобновляли старое знакомство, Грэхем молча сидел напротив, пытаясь справиться с пароксизмом изумления.

– Матушка назвала меня глупым мальчиком, и, судя по всему, не зря, – проговорил он наконец. – Даю честное слово: ни разу не уловил сходства, хотя часто вас встречал, – но теперь ясно его вижу. Люси Сноу! Конечно! Прекрасно ее помню, и вот она сидит на диване. Никаких сомнений. Но, должно быть, до сих пор вы не узнавали меня, раз об этом не упомянули.

– Узнала, причем давно, – возразила я.

Доктор Джон промолчал. Скорее всего, моя излишняя скромность показалась ему странной, однако от осуждения он воздержался: думаю, счел неприличным расспрашивать о подробностях и выяснять причину такой скрытности. Наверное, он испытывал легкое любопытство, однако важность открытия не достигла такой степени, чтобы позволить любопытству переступить черту благоразумия.

Я же, со своей стороны, лишь отважилась спросить, помнит ли Грэхем, как однажды его вывел из себя мой чересчур пристальный взгляд.

– Кажется, помню! И свою резкую реакцию тоже помню.

– Возможно, сочли меня невоспитанной?

– Вовсе нет. Просто обычно вы держались очень скромно и даже застенчиво, а потому захотелось понять, какой изъян в характере или внешности привлек ваш обычно опущенный взгляд.

– А теперь понимаете, в чем дело?

– Абсолютно.

Миссис Бреттон прервала наш странный диалог, обратившись ко мне с многочисленными вопросами о прошлом. Чтобы удовлетворить ее интерес, пришлось вернуться к былым тревогам, объяснить причины видимого отчуждения, коснуться одинокого противостояния жизни, смерти, горю и судьбе. Доктор Джон слушал внимательно, а говорил мало. Потом мать и сын рассказали об изменениях в своей жизни. Даже у них не все сложилось гладко, и удача забрала свои некогда обильные дары, однако столь сильная духом матушка при поддержке своего замечательного сына смогла противостоять невзгодам и одержать безусловную победу. Доктор Джон относился к числу счастливцев, при рождении которых планеты благосклонно улыбнулись. Неприятности могли выступить против него единым фронтом – он все равно с легкостью их победил. Сильный и жизнерадостный, твердый и вежливый, не безрассудный, но доблестный, он претендовал на благосклонность самой судьбы и вполне мог заслужить почти нежный взгляд каменных глаз.