«Оставшись в Европе, мой ученик рискует встать на путь вероотступничества, ибо связал себя дружбой с еретичкой», – заявлял отец Силас. Мадам Бек также снизошла до частного комментария, однако оставила при себе тайную причину, побудившую ее желать экспатриации профессора литературы. Она не могла допустить, чтобы другой женщине досталось то, что оказалось недоступно ей, а потому стремилась разрушить все и сразу. Что же касается мадам Вальравен, то та не сомневалась, что Поль станет лучшим и самым преданным управляющим, и просто хотела вернуть свои деньги и свою землю. Вот так и случилось, что три интригана объединились и опутали паутиной единственного благородного, самоотверженного героя. Они убеждали, умоляли и увещевали. Взывали к милосердию, доверчиво отдавали свои интересы в его руки. Просили всего два-три года самоотверженной преданности, а после этого обещали свободную, независимую жизнь. Возможно, один из заговорщиков надеялся за это время умереть.

Ни одно живое существо не возлагало к ногам месье Эммануэля свои интересы и не отдавало благосостояние в его руки с тем, чтобы он нарушил доверие или отверг просьбу. Никто не спрашивал, не знал и не хотел узнать, готов ли он покинуть Европу, каким видит собственное будущее. История оставалась таинственной. О беседах с исповедником я догадывалась, как и о том, какую роль в убеждениях играли долг и религия. Он уехал, ничего не объяснив. На этом мои познания заканчивались.

С опущенной головой, закрыв ладонями лицо, сидела я под кронами деревьев и низко склонившихся ветвей кустарников. Здесь можно было услышать разговор соседей, расположившихся неподалеку, но вникать в болтовню о нарядах, музыке, иллюминации и чудесной ночи не хотелось. Я мечтала услышать что-нибудь наподобие: «Прекрасная погода для морского путешествия. «Антигуа» (так называется его корабль) благополучно вышел в море», – но никаких замечаний не прозвучало, а пассажир «Антигуа» не был упомянут.

Создавалось впечатление, что светская беседа интересовала мадам Вальравен столь же мало, как и меня. Она выглядела взволнованной, постоянно поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, смотрела сквозь деревья в толпу, как будто с нетерпением кого-то ожидала.

– Où sont-ils, pourquoi ne viennent-ils?[342] – пробормотала несколько раз подряд, а потом, твердо вознамерившись получить ответ на свой оставшийся без внимания вопрос, громко произнесла короткую простую фразу, пронзившую меня словно молнией:

– Messieurs et mesdames, où donc est Justine Marie?[343]

«Жюстин Мари! Кто это? Мертвая монахиня? Что вам от нее нужно, мадам Вальравен? Скоро вы отправитесь к ней, а не она придет к вам! Так бы я ответила, если бы вопрос адресовался мне, однако никто не разделял моего мнения, никто не выглядел удивленным, испуганным или растерянным. Странный, потусторонний, покушающийся на покой мертвых вопрос горбатой ведьмы получил самый простой, обыденный ответ.

– Жюстин Мари уже здесь. Сейчас она в павильоне и скоро придет, – проговорил кто-то.

После этого краткого диалога беседа перешла на другие темы, столь же легкие и незначительные. То и дело звучали намеки и комментарии, но так отрывочно, без указания имен и обстоятельств, что, как бы внимательно ни вслушивалась – а теперь уже старалась не пропустить ни слова, – я смогла понять лишь то, что существовала какая-то схема, в которой Жюстин Мари – будь то живая или мертвая – играла главную роль. Заговорщики возлагали на нее определенные надежды, упоминали о значительном состоянии, говорили о женитьбе. Вот только кого именно собирались женить, я так и не поняла: может быть, Виктора Кинта или Жозефа Эммануэля? Они оба холостяки. В какой-то момент мне показалось, что намеки и шутки сыпались на голову светловолосого иностранца, которого называли Генрихом Мюллером. Среди всеобщего оживления время от времени звучали хриплые, злые реплики мадам Вальравен. Ее нетерпение рассеивалось лишь беспощадным наблюдением за маленькой Дезире. Девочка не могла шевельнуться без того, чтобы старуха не погрозила клюкой.

– La voilà![344] – вдруг воскликнул один из джентльменов. – Voilà Justine Marie qui arrive![345]

Этот миг стал для меня знаменательным. Вспомнился портрет монахини, всплыла в памяти печальная история любви. Я снова увидела странные призрачные явления на чердаке, в уединенной аллее, в беседке, пережила предвкушение открытия, разоблачения. Ах как трудно остановиться, когда воображение выходит из-под контроля! С помощью случайного облачка и причудливого лунного света фантазия способна превратить в предвкушаемое видение и голое засохшее дерево, и кроткое дикое животное.

Торжественное ожидание тайны завладело моим сердцем. Прежде доводилось встречать призрак лишь смутно, а сейчас предстояло встретиться с ним почти лицом к лицу. Я наклонилась и напрягла зрение.

– Идет! – воскликнул Жозеф Эммануэль.

Круг разомкнулся, чтобы принять нового, долгожданного гостя. В этот момент кто-то пронес мимо факел, и яркий свет помог бледной луне ясно представить все, что происходило на холме. Несомненно, собравшиеся должны были ощущать хотя бы часть моего благоговейного ужаса. Я же перестала дышать.

Все кончено. Момент настал, монахиня явилась. Кризис и откровение совпали.

Служащий парка высоко поднял факел на расстоянии ярда от меня, и длинный яркий язык пламени едва не охватил долгожданную фигуру, которая остановилась прямо передо мной. Как она выглядит? Во что одета? Кто она?

В парке так много масок, а ночь распространяет такое необычное ощущение веселья и тайны, что вы, читатель, скорее всего, поверили бы, если бы я сказала, что увидела черное платье и белое покрывало, воскресение плоти и оживший призрак.

Все это выдумки, ложь! Мы же, как и прежде, пойдем безыскусной, скромной дорогой правды.

Безыскусной, скромной? Нет, эти слова не подходят к тому образу, который предстал передо мной. На холме стояла юная жительница Виллета – девушка, только что вышедшая из пансионата, очень хорошенькая, наделенная характерной прелестью своей страны: светловолосая, богатая телом, полная жизни. Щеки ее округлы, глаза широко открыты, локоны пышны, наряд элегантен. Красавицу сопровождал пожилой господин, которого она называла «Mon oncle»[346], и пожилая дама – к ней она обращалась «Ma tante»[347]. Девушка – жизнерадостная, упитанная и цветущая, настоящая буржуазная невеста – смеялась и весело болтала.

Вот и все, что можно сказать о Жюстин Мари, однако тайна так и осталась тайной: тот призрак, который являлся мне на чердаке и в саду, был выше на целую пядь.

Итак, мы увидели городскую красавицу, бегло взглянули на почтенных пожилых дядюшку и тетушку, но было и третье сопровождающее лицо. Уделим ему несколько мгновений? Это хорошо знакомый нам джентльмен, мы уже не раз встречали его прежде. Я изо всех сил сжала руки и затаила дыхание, подавила крик, проглотила восклицание, запретила себе даже шевелиться. Но что толку? Даже окаменев, я сразу поняла бы, кто стоит передо мной, как узнала сейчас, сквозь пелену долгих ночных слез. Мадам Бек сказала, что он должен был отплыть на корабле «Антигуа», но солгала или передала известие, которое когда-то было правдой, а потом перестало ей соответствовать. Корабль «Антигуа» уже вышел в море, а передо мной стоял Поль Эммануэль.

Обрадовалась ли я? Могу сказать, что с души свалился тяжкий груз. Но гарантирует ли это обстоятельство радость? Не знаю. Сначала следовало выяснить причину отсрочки, понять, в какой степени промедление относится ко мне и относится ли вообще, существуют ли те, кого присутствие месье Поля коснется более непосредственно.