Прежде чем произнести эти слова, святой отец вытер слезы, на миг поднял глаза и посмотрел на меня в упор. Несмотря на краткость, я уловила взгляд: мгновенная искра пронзила до глубины души, опалила сердце.

Католики – странные создания. Любой из них, с которым вы знакомы не ближе, чем с последним представителем народа инков или с первым императором Китая, знает вас со всеми вашими заботами и считает себя вправе диктовать собственные взгляды, даже если вы считаете разговор случайным, возникшим экспромтом. Он вполне уверен, что вам необходимо явиться в такой-то день в такое-то место при таких-то обстоятельствах, когда, по вашему грубому разумению, все события представляют собой цепь случайных совпадений или следствие высшей необходимости. Мадам Бек внезапно вспомнила о подарке и поздравлении, и я доверчиво отправилась с поручением на площадь Трех Волхвов. В нужный момент старый священник вышел из дома, но вернулся, чтобы замолвить за меня словечко старой служанке, которая ни за что бы не впустила, а потом опять появился на лестнице, привел в эту комнату и с готовностью рассказал о портрете. Все эти мелкие события казались независимыми друг от друга, случайными, похожими на пригоршню рассыпавшихся бусин, однако игла быстрого, всезнающего взгляда иезуита пронзила их и мгновенно нанизала на длинную бечевку. Так разрозненные бусины превратились в четки, похожие на те, что сейчас лежали на скамеечке для молитвы. Но где же скрывалось соединительное звено, где пряталась крошечная пряжка монашеского ожерелья? Я ощущала связь, но пока не могла найти самый важный элемент, определить способ соединения.

Наверное, глубокая задумчивость показалась святому отцу непонятной, а потому подозрительной, и он осторожно вернул меня к действительности.

– Мадемуазель, надеюсь, вам не придется слишком далеко идти по затопленым улицам?

– Больше половины лиги.

– Вы живете на…

– На рю Фоссет.

– Неужели? – обрадовался святой отец. – В пансионате мадам Бек?

– Именно там.

Он хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Donc, vous devez connaître mon noble élève, mon Paule![313]

– Месье Поля Эммануэля, профессора литературы?

– Верно.

Наступило короткое молчание. Недостающая соединительная пружина внезапно появилась и стала явственно ощутимой; я почувствовала, как она щелкнула, встав на место.

– Значит, вы рассказывали о месье Поле? – наконец спросила я. – Он и есть ваш ученик и благодетель мадам Вальравен?

– Да. Не только ее, но и старой служанки Агнес. Больше того: он был и остается истинным, верным и вечным возлюбленным вознесшейся на небеса невинной девы Жюстин Мари.

– А кто же тогда вы, святой отец? – продолжила я, заранее понимая чрезмерность вопроса, ибо уже предполагала ответ, который услышала.

– Я, дочь моя, отец Силас – тот самый недостойный сын Святой Церкви, которого вы однажды почтили благородным и трогательным доверием, открыв глубину сердца и разума, куда, сказать по правде, я жаждал вложить руководство в единственно истинной вере. Ни на один день не терял вас из виду, ни на один час не ослаблял внимания. Воспитанный в строгой дисциплине Римско-католической церкви, сформированный ее высокой наукой, закаленный ее целительными доктринами, вдохновленный ей одной свойственным усердием, я отчетливо вижу, какой высоты могло бы достичь ваше духовное развитие, какой могла бы стать практическая ценность ясного ума, и ревностно сожалею о доставшейся ереси жертве.

Признание поразило странным сходством: сама я ощущала себя почти в таком же состоянии – воспитанной, сформированной, закаленной, вдохновленной и так далее. «Не в такой степени», – сказала я себе, однако сдержала возражение и промолчала.

– Полагаю, сам месье Поль здесь не живет? – осведомилась я, продолжив тему, более походящую случаю, чем любые дикие, предательские мечты.

– Нет. Приходит иногда, чтобы поклониться своей святой, исповедаться мне и выразить почтение той, кого называет матушкой. Его собственное жилище состоит всего из двух комнат. Он не держит слуг, однако ни за что не допустит, чтобы мадам Вальравен рассталась с теми великолепными украшениями, которые вы видели и которыми она наивно гордится как сокровищами собственной молодости и остатками богатства сына-ювелира.

– Как часто, – пробормотала я, – мне казалось, что месье Эммануэль лишен благородства в мелочах, однако до чего он велик в важных делах!

Признаюсь, что ни акт исповеди, ни поклонение святой не стали для меня свидетельствами величия.

– Сколько лет прошло после смерти этой леди? – спросила я, глядя на Жюстин Мари.

– Двадцать. Она была несколько старше месье Эммануэля, а ему и сейчас едва за сорок.

– Он по-прежнему ее оплакивает?

– Сердце его не утешится, ибо сущность натуры моего Поля заключается в постоянстве.

Слова прозвучали с подчеркнутой значительностью.

Внезапно за окном показалось бледное, водянистое солнце. Дождь еще продолжался, однако буря выплеснула ярость и стихла. Раскаленный небосвод раскрылся и изверг накопившиеся молнии. Дальнейшее промедление грозило возвращением по улицам не только мокрым, но и темным, поэтому я встала, поблагодарила святого отца за гостеприимство и рассказ, получила благосклонный ответ «pax vobiscum»[314], который встретила добродушно, ибо он был добродушно произнесен, однако следующая таинственная фраза: «Дочь моя, вы станете тем, кем станете!» – поставила в тупик.

Мало кто из нас знает наверняка, что его ждет, но вся предшествующая жизнь позволяла надеяться на возможность жить и умереть здравомыслящей протестанткой. Внешняя цветистость и внутренняя пустота «святой церкви» привлекала лишь издали, да и то умеренно. Домой я шла в глубокой задумчивости, размышляя о многом. Что бы ни представлял собой католицизм, среди католиков попадались хорошие люди, и месье Эммануэль казался одним из лучших: не лишенный религиозных предрассудков, испорченный инквизицией и все же наделенный удивительной искренностью веры, религиозной преданностью, самоотречением и безмерным милосердием. Оставалось понять, как Римская церковь через своих агентов распоряжалась таким богатством: лелеяла ради всеобщего блага на радость Господу или же сдавала под проценты и жадно загребала прибыль.

Домой я вернулась в густых сумерках. Готон любезно сохранила ужин, в котором я остро нуждалась, и позвала в маленькую гостиную, куда вскоре явилась мадам Бек с бокалом вина и начала с усмешкой:

– Итак, какой же прием оказала вам мадам Вальравен? Elle est drôlle, n’est pas?[315]

Я подробно рассказала о встрече и дословно передала любезное послание дамы.

– Oh la singulière petite bossue![316] – рассмеялась мадам Бек. – Et figurez-vous qu’elle me déteste, parcequ’elle me croit amoureuse de mon cousin Paul; ce petit dévot qui n’ose pas bouger, à moins que son confesseur ne lui donne la permission![317] К тому же, даже если бы он захотел жениться на мне или на ком-то еще, все равно не смог бы из-за целой толпы нахлебников: матушки Вальравен, отца Силаса, Агнес и еще каких-то безымянных нищих. Только он способен взвалить на свои плечи непосильный груз, добровольно приняв лишнюю ответственность. Он до сих пор хранит романтические идеи о некой бледнолицей Жюстин Мари – personnage assez niaise à ce que je pense[318], – непочтительно отозвалась мадам Бек. – Дама эта вот уже два десятка лет пребывает ангелом на небесах или еще где-то, и он собирается встретиться с ней свободным от земных пут, pure comme un lis, à ce qu’il dit[319]. О, вы бы долго смеялись, узнав хотя бы половину причуд и выходок месье Поля! Однако я мешаю вам ужинать, дорогая мисс, а ведь вы наверняка проголодались. Ешьте, пейте вино, oubliez les anges, les bossues, et surtout, les professeurs, – et bon soir![320]