Она становилась все ближе, он уже мог рассмотреть бегущие по щекам слезы, прикушенную нижнюю губу, нервно переплетенные пальцы. Наконец Илва подошла вплотную и вцепилась в складки его рубахи, потяжелевшей от воды.

— Ты что творишь? — прошептала она.

От этого шепота весь животный запал схлынул и развеялся, накатило смущение и тоска. Он потерся щекой о протянутые ладони Илвы, вдохнул запах, давно ставший родным, а она бережно погладила его мокрые волосы. Внутри у Эйнара невыносимо жгло, дикая ипостась, не желавшая сдаваться так скоро, сжимала и крутила его органы, а голова едва не лопалась от бешено пульсирующей в мозгу крови. Наконец боль поутихла, и Эйнар поскреб подбородок, к которому прилипли клочья шкуры, а кровь неприятно стягивала кожу.

Илва положила руку на его плечо, и он, боясь встретиться взглядом, благодарно коснулся ее пальцев.

— Прости, Илва, не знаю, что на меня накатило, — вздохнул Эйнар.

— Ты не пострадал?

— Да что со мной-то будет? Лишь бы никому не причинить вреда! Я думал, что окончательно взял это дело под контроль, но оно все равно вылезло…

Он решился посмотреть Илве в лицо, и она заметила, как странно блестели его глаза. Кто, как не она, знал, чего стоило Эйнару избавиться от подобных всплесков ярости, доставшихся от отца — нелюдимого лесного колдуна, который служил силам мертвого мира и приносил им в жертву людей, причем делал это с животным удовольствием. Его любимой забавой было задавать им неразрешимые загадки или гонять по лесу, где над несчастными вдоволь потешались служившие ему духи. Впрочем, таких было немного: большинство хранителей природы чтили покой и равновесие, не глумились над людьми почем зря и чурались подобных соплеменников.

А вот мать Эйнара была тихой и робкой крестьянкой, у которой вряд ли могло быть что-то общее и теплое с бешеным зверем. Об отце ему поведали много позже, и он всегда подозревал, что появился на свет в результате насилия. Поэтому Эйнар не мог пройти мимо, когда такое происходило даже с посторонними женщинами.

От матери ему достались зеленые глаза, золотистые локоны и удивительная чуткость, но отец навязал ему бремя ведовства и второй души, — и это стало камнем преткновения и в семье, и в его рассудке. Позже у него появилась единоутробная сестра, в которой уже не было ничего потустороннего, и стала для матери смыслом жизни. Нет, та по-своему любила и сына, но будто заранее сочла его пропащим, едва стало ясно, кем он родился. Вероятно, таким образом мать хотела оградить себя от неизбежной боли, но Эйнару от этого было не легче.

Едва повзрослев, он покинул дом и пошел в ученики к знахарю, помогал смешивать травы и наводить порядок, а затем и сам постиг все тайны людского организма. Это ремесло свело Эйнара с Илвой, дочерью зажиточного крестьянина, которого он спас от горловой язвы. Встреча с ней стала первым ярким проблеском в его жизни: она чем-то напоминала мать Эйнара, но в ней таилось куда больше пламени. Илва сознавала скоротечность жизни и не желала терять попусту ни мгновения. Эйнар доверил ей свои тайны, и она натолкнула его на мысль обернуть свое проклятие в дар — его отец отнимал жизни, а он стал их спасать. Это излечило тоску по родному дому и давние приступы жестокости, которых так боялись мать и сестра. И несмотря на их договоренность с Илвой, до сих пор оба были друг другу верны и точно это знали.

Но она никогда не будила в нем таких чувств, какие смогла разбередить Майре. Именно за это Эйнар ценил Илву — за надежность, за отдушину и покой, за веру, что мужчина не обязан быть разнузданно-эгоистичным в страсти. Однако сейчас подруга смотрела на него с отчаянием и обидой.

— Это она расковыряла твои раны? — жестко спросила девушка.

— При чем тут она, Илва? Дело во мне самом, — пожал плечами Эйнар. — Видимо, просто настало время, и я снова становлюсь опасным. Черт, как же теперь быть…

— Да кто сказал, что ты опасен? — вздохнула Илва. — По-моему, эти вспышки всегда вредили только тебе самому, даже когда ты пускал в ход чары. Или ты чего-то недоговаривал о прошлом?

Но Эйнар ответил уклончиво:

— Этих вспышек вообще нельзя допускать, Илва: если одна сущность подавит другую, я могу потерять рассудок, а моя энергетика начнет перерабатываться в черную ауру.

— Но ведь все эти годы ты и подавлял одну из сущностей, — сказала Илва и растерялась: ей до сих пор было сложно разобраться в этих потусторонних тонкостях. Она старалась верить, что Эйнар — просто одаренный молодой мужчина, знающий тайны, неподвластные обычному человеку, в том числе язык духов-хранителей. Эйнар объяснил, что они покровительствуют каждому лесу, водоему и жилищу, но показываются далеко не всем. «Они придирчивый народ» — заметил он, грустно улыбнувшись.

Сейчас Илва уже не сомневалась, что за хутором Стины присматривает домовой, а в бане порой шалит местный покровитель, но они оставались для нее иллюзорной материей, невидимыми добрыми, хоть и своенравными силами. По древесным запахам, потрескиванию огня в очаге, зимним узорам на окнах она угадывала их настроение и через Эйнара угощала хранителей молоком, кашей и свежими булочками. А он был ее спутником, товарищем, любовником, которого она знала до малейшей черточки. Он с простым мужицким аппетитом ел людскую пищу, кормил с руки скотину, которая ни капли не пугалась его ауры, беседовал с пациентами тепло и душевно, будто добрый сосед.

Впрочем, первый раз Эйнар поцеловал ее почти насильно, изголодавшись в своих скитаниях по женской ласке. И сам удивился, когда ее нежные губы уверенно раскрылись и приняли его язык, мягкие девичьи руки прошлись по его плечам и спине, а горячее тело подалось вперед. Илва, балованная дочка и первая красавица в деревне, не привыкла быть в роли жертвы, не привыкла отступать, когда ей что-то приглянулось, но Эйнар это одобрял. Как и те ласковые прозвища, которые она выдумывала для него на ходу и как бы обозначала за собой особенное место в его жизни.

Похоже, несмотря на их клятву не брать обязательств, Илве казалось, что так будет всегда, а за колдовской дар не последует никакой расплаты. Но его темная натура все-таки встала между ними, с появлением этой Майре, и Илва не знала, которая из соперниц страшнее для нее, да и для самого Эйнара.

Будто угадав ее мысли, парень кивнул и решительно произнес:

— Пожалуйста, не говори об этом никому на хуторе, Илва. Я сейчас отогреюсь в бане, и может быть, она выведет из меня дурь. А если увидишь Майре, то отвлеки ее чем-нибудь.

Девушка кивнула, отметив, что он не сказал ни одного нежного и ободряющего слова, и они отправились к хутору, чуть соприкасаясь плечами.

Он сразу направился к бане, на ходу стягивая прилипшую к телу рубаху, и почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Невольно Эйнар обернулся и увидел прильнувшее к оконному стеклу лицо Майре. Она упиралась в окно побелевшими от напряжения ладонями и смотрела на него — внимательно, увлеченно, хитро, словно прощупывала его нутро так же, как он недавно обследовал ее. Только уже на иных условиях.

Внутри бревенчатого домика парень быстро разделся и окатился водой из бочонка, затем до боли растер себя жестким полотенцем. Запахи залива, крови, сырого мяса постепенно выветрились, домашний аромат смолистого дерева, угля и ритуального пива обнадеживал и бодрил. Но вдруг Эйнар решил заглянуть в кружку, которую всегда оставлял для банного духа, и с изумлением увидел, что напиток остался нетронутым. А запах уже не был таким свежим и приятным.

Эйнар отхлебнул немного и поморщился: пиво горчило и казалось пересоленным. «К слезам? К крови? — подумал целитель. — Только к чьим? И кто их принесет?»

Он опустился на колени, всматриваясь в полумрак бани, в котором мерцали магические искорки — так местный хранитель освещал свою территорию. Мысленно Эйнар взывал к нему за ответом и подмогой, молил подсказать, откуда грядет опасность, но тот сурово отмалчивался.

Тогда Эйнар ожесточенно плеснул в лицо водой, оставшейся в бочонке, прикрыл глаза и привалился к шершавой стене. И вдруг перед ним из мутной пелены соткался женский силуэт — тонкий, гибкий, овеянный влажной серебристой дымкой. Лица он почему-то не мог рассмотреть, как ни силился, видел только колышущиеся темные пряди, блестящие от влаги. Сочная округлая грудь мерно двигалась в такт дыханию, живот манил своей гладкостью, бедра были сдержанно сведены, но Эйнар чувствовал дурманный запах волос, прикрывающих влажное лоно. Девушка стала приближаться, ее дыхание почти обожгло ему губы, пальцы потянулись к его груди и плечам, — и морок развеялся…