— Хочешь сказать, есть еще какие-то миры, кроме обычного и вот этого, в который нас теперь занесло? — недоверчиво покосился Йонас.

— Миров полно, Йонас, а вот обычного среди них как раз и нет, — возразил парень, — если под этим ты понимаешь покой и безопасность.

— Это уж точно! — закивал мальчик с видом умудренного жизнью философа. — А ты, значит, в ведьму втюрился и из-за нее сюда попал?

— Ну да, а еще захотел стать могущественным чародеем. Только оказалось, что для этого нужно много учиться и хорошо соображать, а не верить первой встречной девке и не заключать мутные сделки.

— Ведьмы — они такие, — усмехнулся Йонас, — голову задурят только так! Моя бабушка когда-то тоже деда заморочила, и он другую чуть ли не прямо на свадьбе бросил! Потом надышаться на бабушку не мог, хоть и жили без венчания, — с родней разругался, ревновал ее страшно, с ума сходил, а помер молодым: сердце отказало. У нас в деревне все эту историю знали!

— Я тоже бросил женщину, которая по-настоящему меня любила и желала мне добра, — хмуро заметил Эйнар. Его слегка покоробил едва ли не горделивый тон, с которым Йонас все это выложил, но к ребенку стоило быть снисходительнее. Кроме того, присутствие мальчика не вписывалось в концепцию Майре, будто рабы всегда виноваты в своей участи, — и тем самым давало какую-то дикую, необъяснимую надежду на спасение.

— А мне нравилась одна девочка, там на Ижоре, — вдруг мечтательно промолвил Йонас, — только с противоположного берега. У нее были темные косички, серые глаза, и она очень редко улыбалась. Мы встречались, когда я ездил с бабушкой на ярмарку, а потом всегда по ней скучал. И сейчас скучаю, и по бабушке, и по сестренке, и по ней…

Мальчик резко умолк и отстранился, задрав голову, как часто делают дети, чтобы скрыть слезы. Его запал прошел, и Эйнар увидел одинокого усталого ребенка, который тоже попал под ядовитый морок, но куда более сильный, нежели чары любой ведьмы. Близость мертвого мира вытравила в Йонасе детскую чистоту, привила цинизм взрослых колдунов, и невинное личико с огромными голубыми глазами уже казалось Эйнару страшной трагической иллюзией.

Но парень был очень благодарен ему за эту беседу, за близость и тепло живой человеческой души. Он по-мужски протянул Йонасу руку, и мальчик горестно улыбнулся.

Тут за дверью послышался шорох, и в комнату вошла Хирья. Она погрозила Йонасу пальцем, а на Эйнара взглянула с тем же лукавым интересом, что и в помещении для обряда.

— Вы почему не спите? Знаете же, что хозяин разгневается! — заявила она. — А ты, Йонас, мог бы сообразить, что новичку после ритуала покой нужен! Ступай к себе, а для тебя, Эйнар, я еще воды принесла — вдруг за ночь горло пересохнет? В первое время это часто бывает.

— А ты за многими рабами ухаживала, Хирья? — решился спросить Эйнар.

— Зачем тебе это знать? — отозвалась девушка, и за ее ребячливой непосредственностью на миг проскользнуло нечто зрелое и горькое. Но тут же спряталось в бездонной лазури глаз юной блаженной, при которой ни светлые, ни темные жрецы не стесняются в выражениях и поступках. И вновь, как и прежде с Йонасом, Эйнар задумался: какая же из этих личин настоящая?

Тем не менее они оба грели его в этом жутком пространстве своей живостью — странной, таинственной, сломанной, но все же человеческой и близкой ему. Колдун-хозяин уже таковым не считался, он явно был ближе к иным силам, нелюдским, пусть и томился в недолговечном теле. Поэтому Эйнар от души улыбнулся мальчику и проводил задумчивым взглядом Хирью, прежде чем наконец погрузиться в сон.

В последующие дни Эйнар смог изучить жилище колдуна — передвижение рабов, равно как и разговоры между собой, здесь не запрещалось. Изнутри дом состоял из множества клетушек, вроде той, в которой жил сам Эйнар, но большинство пустовало, а в других громоздились какие-то странные предметы. Других рабов, помимо Хирьи и Йонаса, он ни разу не встретил.

Еще здесь имелась лаборатория хозяина, в которой он проводил важные ритуалы, кухня, где Хирья грела пищу в каком-то большом металлическом ящике и разливала из черного кувшина воду и слабый отвар из плодов, а также то, что Эйнар назвал отхожим местом.

Кормили здесь действительно раз в сутки — по привычке Эйнар употреблял это слово, хотя жил без часов и солнца, — но для поддержания сил этого хватало. На кухне не было очага, его заменяло таинственное синеватое пламя, которое Эйнар видел через щели в ящике. Пища всегда была одна и та же: какое-то желтовато-белое месиво в глубокой миске, подсушенный хлеб, немного риса и сухофруктов. А вот питье Хирья приносила с утра и перед тем, как Эйнар ложился спать. Сама она садилась за стол вместе с ним и Йонасом, но ела совсем мало, стараясь побольше отдать мальчику. Когда и чем питался хозяин — для рабов оставалось загадкой.

Рядом с кухней располагался закуток, а в нем — странный сосуд, по стенкам которого постоянно текла вода. Он служил для интимной гигиены, а целиком мыться полагалось у большой решетчатой стены, через которую будто изливался небольшой фонтан. День для Эйнара теперь начинался именно в этом месте, потом он шел выполнять свои обязанности, которые поначалу казались ему скорее странными, нежели тяжелыми. Прежде всего Эйнару довелось увидеть тот самый тоннель, о котором говорил мальчишка, — раньше целитель, выросший в деревне, смутно воображал, что это такое.

Дверь в доме оказалась двустворчатой, и эти створки распахивались сами, когда колдун отдавал мысленный приказ. Он жестом указывал Эйнару следовать за ним, и оба выходили в бесконечный коридор, скупо освещенный магическими белыми огоньками. За их спинами дверь сразу же захлопывалась, и первое время этот звук вызывал у Эйнара панику. Все-таки в доме имелось хоть подобие человеческой жизни, а тоннель казался огромным склепом, холодным скопищем жутких тайн и оборванных судеб.

Перед Эйнаром простиралась сплошная черная пустота, без неба и земли, только каменное покрытие под ногами, по которому пролегала длинная колея. Возле их дверей всякий раз стояла небольшая крытая вагонетка, колдун садился в нее и приказывал Эйнару занять место рядом.

Вскоре к ним стал присоединяться и Йонас, хотя больше крутился под ногами, чем помогал. Ехать приходилось долго и в тишине: колдун молчал сам и не разрешал им болтать. Наконец вагонетка останавливалась в одном и том же месте, перед большим открытым люком посреди дороги, и Эйнар на крепкой веревке вытягивал из него какой-то груз. Затем колдун доставал из вагонетки сверток из материала, похожего на пергамент, передавал его Эйнару, и тот также на веревке опускал его в люк.

Парень быстро понял, что это какой-то товарообмен, но лишь некоторое время спустя Хирья посвятила его в детали.

— Хозяин каждый день вынужден забирать еду из большого мира, потому что здесь нельзя хранить запасы: органика быстро разрушается. Поэтому вокруг нет животных, а в рабы берут только людей с особой кровью. Воду я приношу из местного колодца, но хозяин ее очищает сильными чарами, а все продукты присылают жрецы, — рассказала девушка.

— Я-то всегда думал, Хирья, что особая кровь — это жизнь, полная приключений и подвигов, великое предназначение! А это оказалось жалкое существование между мирами, в качестве домашнего питомца или предмета мебели, — усмехнулся Эйнар. Он хотел расспросить девушку поподробнее насчет крови Йонаса и ее собственной, но Хирья отмахнулась, заметив, что прошлое для них больше не важно.

И тогда Эйнар стал помогать ей таскать воду, которая постоянно требовалась как для хозяйства, так и для ритуалов. Вскоре он привык и к монотонной езде на вагонетке: все-таки это наполняло тягостные будни и хоть немного приближало к прежней людской жизни, где труд и отдых всегда шли рядом. После дневной работы Эйнар садился за накрытый Хирьей стол, благодарил девчонку, слушал болтовню Йонаса и ее странные речи, — и ненадолго забывал, что находится вне мира живых.