— Да погоди, наверняка это можно как-то объяснить, — растерялся Эйнар.
— Можно, — усмехнулась вошедшая Илва. — Например, черным заговором, а то и просто дурным глазом, как у этой Майре! Впрочем, кому я об этом рассказываю, Эйнар? Или ты забыл, как в прошлом году наша любимая кобыла околела после того, как ты старому конокраду пулю вынимал?
— К чему это, Илва? У тебя есть какие-то доказательства по существу? — холодно спросил парень.
— Раньше тебе хватало своего чутья, — заметила девушка, — и ты хотя бы умел признавать ошибки!
— Я слишком хорошо вижу твою неприязнь к Майре! Ты все время пытаешься ее на чем-то подловить, намекаешь, допрашиваешь, когда думаешь, что я ничего не вижу. После такого я бы не удивился, что ты сама чем-нибудь отравила цветы, лишь бы ее опорочить!
— Что⁈ — ахнула Илва. — Нет, Эйнар, я всякую глупость могу понять, и мужское увлечение тоже, но такое! Ты всерьез допускаешь, что я бы навредила дому из-за нее?
— А я пока и не знал, на что ты способна из ревности, — покачал головой Эйнар, — но то, что я вообще знаю о женщинах, наводит на подозрения.
— Да как ты можешь? — тихо сказала Илва, отвернулась и быстро вышла за дверь. Стина глядела ей вслед, скрестив на груди руки и прикусив губу.
— Ох зря ты так, Эйнар, — сказала она и укоризненно посмотрела на парня. — Такую славную девчонку обидел! Ты же Илву знаешь как облупленную: неужто она способна на интриги? Даже если она и впрямь приревновала и вспылила, то будет вести себя честно. А эта Майре… Нет, я не хочу сказать ничего дурного, но мы же почти ее не знаем…
— Ты права, — вздохнул Эйнар, — и зачем я ей все это наболтал! Не понимаю, что вдруг накатило, как затмение какое-то. Ты же знаешь, Стина, я прежде никому из вас резкого слова не сказал!
— Я-то знаю, какой ты славный парень, но в последнее время с тобой действительно что-то творится. Уж не влюбился ли ты в эту девушку?
— Скажешь тоже! Не верю я ни в какую любовь, — заявил Эйнар.
— Да мало ли во что мы верим, а оно просто приходит и никого не спрашивает? — тепло сказала женщина и по-матерински коснулась его плеча. — И почему не она? Но ты все-таки будь осторожен, присмотрись к ней!
«Да если бы я был против!» — вдруг пронеслось в голове у Эйнара. Он поймал себя на том, что действительно хочет смотреть на Майре, на ее тонкие, чуть угловатые изгибы тела, руки с развилками сосудов под бледной кожей, непослушные темные пряди, которые она усердно собирала под деревянным гребешком. И даже несколько седых волосков совсем не портили впечатление. А глаза… серые, почти прозрачные, как небо на его родине в короткие осенние дни. Да, теперь Эйнар сознавал, как они затягивали в свою колдовскую глубину, как умиротворяюще звучал ее бархатный голос, и как хотелось открыть ей душу. Ведь ни одной пациентке он прежде не рассказывал о семье, о разладе и бегстве, о договоренности с Илвой. Разумеется, Майре он тоже поведал далеко не все, но приходилось признать, что она пробила в его скорлупе значительную брешь, — и что он совсем об этом не жалел.
А рассудок все еще нашептывал, что он действительно почти ничего не знает о девушке. И что история с цветами какая-то странная, и что после нападения Майре, вероятно, долго не захочет сближаться с мужчинами. Она ведь лишь усилием воли подпускает его к себе, как лекаря и друга… или нет?
Эйнар не раз видел жертв насилия и знал, что некоторые потом годами не могли принять и полюбить собственное тело, довериться и покориться мужчине. Были, правда, и такие, кто не знал ничего иного, считал секс исключительно мужской потребностью, в которой женщинам отведена роль инструмента, и относился к этому по-философски. Интересно, а как Майре прежде смотрела на такие вещи?
Парень одернул себя, припомнив, что речь о его пациентке, о человеке, нуждающемся в помощи и приюте, а у него все мысли про тело. «Должно быть, я все-таки в первую очередь дикое темное существо, — подумал он с горечью, — сколько ни пытался убежать от природы, она и здесь меня догоняет».
Стина заметила, что на лицо Эйнара набежала тень, и сказала:
— Давай-ка выпей кофе покрепче, сходи на свой берег и отдохни, а то напустишь дурных мыслей! Как тогда исцелять будешь? Побереги себя прежде всего! Зря я только шум подняла из-за этих цветов…
— Спасибо, Стина, — тихо отозвался Эйнар и взял горячую кружку. Кофе у хозяйки дома всегда получался душистым и чуть солоноватым на вкус, как человечья кровь, слезы и воды северного моря. И она как никто другой умела подобрать слова или промолчать так, что невзгоды переносились куда легче. А ведь не колдунья, обычный человек, но сил в душе побольше, чем у иных приобщенных к потустороннему миру.
Поэтому он решил послушаться ее совета, накинул куртку и через лес отправился к заливу. Огромная река с утра была неспокойна, накатывала сизыми волнами на берег и источала терпкий запах ила, который почему-то действовал на Эйнара успокаивающе. Вот Илва его не любила, как и ненастные дни: ее влекло солнце, аромат свежескошенной травы и цветущей липы. Ей не нравился родной поселок, открытый всем ветрам, серое небо и частые дожди, и она с радостью подалась к более приветливому берегу. Когда-нибудь она рассчитывала вовсе оставить Маа-Лумен, податься на юг, а Эйнара и здесь почти все устраивало: он верил, что от себя далеко не убежишь.
Скинув сапоги, он прошелся по мокрому песку пологого берега, затем присел на корточки, протянул руку навстречу волне, и прохладная вода приятно лизнула его пальцы. Вдруг в памяти всплыло, как он нашел Майре, в коварном месте, где спутанные водоросли вместе с ее темными волосами цеплялись за корягу. Промедление и впрямь могло стоить ей жизни, невзирая на колдовские способности. К тому же, от девушки разило черными испарениями: ее насильники вряд ли были колдунами или жрецами, но могли иметь какое-то отношение к жутковатым сельским культам.
А уж когда он взглянул на ее травмы… Внутренняя сторона бедер была черной от синяков, словно на них наступали обутыми ногами, лоно представляло собой сплошную рану. Он всерьез опасался массивной кровопотери и разрыва внутренних органов — тут его методы вряд ли могли помочь, — но девушке повезло, хотя душевные травмы уже никуда не денешь.
Воспоминания неожиданно всколыхнули в Эйнаре что-то темное и горячее, прячущееся под слоем манер и житейских забот. Попадись ему сейчас эти подонки — растерзал бы без раздумий, начал с брюха, понемногу выпускал кишки, чтобы подольше мучились, а глотки оставил на сладкое, пока вся их гнилая кровь не истекла бы в землю. Пусть бы из нее вырос новый куст борщевика или крапивы: от них и то больше толку и красоты. Дикая натура внутри забилась, заметалась, заскребла когтями по его броне, обжигая невыносимой и все же сладостной болью.
Он бросился в воду, даже не снимая одежды, успел глотнуть горьковатой влаги с торфяным привкусом, который придал бодрости. Затем окунулся с головой и задержал дыхание. Вокруг плыла, трепетала и вибрировала холодная зеленовато-сизая стихия, капля в море, осколок вселенной, едва обозначенный на людских картах, но такой просторный и близкий. Ноги уже не чувствовали дна, берега казались туманным миражом, однако в воде было спокойно и удобно как в колыбели.
Но проснувшийся инстинкт вскоре потребовал чего-то иного. Заметив проплывающую нерпу, он с невиданным для человека проворством схватил ее и вцепился зубами в хребет. Теплая кровь окрасила воду, и та стала еще приятнее на вкус — по крайней мере так казалось Эйнару. Напившись, он свернул зверю шею и отбросил тушу подальше, потому что уже был удовлетворен. Ничто не могло сравниться с ощущением свободы, когда природная сила не скована ни иллюзией, ни запретами, когда все в мироздании подчинено лишь древней игре на выбывание.
Но сквозь толщу окровавленной воды донесся какой-то шум. Женский голос, знакомый, знающий, безопасный… В нем Эйнар слышал неподдельную тревогу и страх, но не тот, с каким на него смотрели непосвященные люди. Он поспешно выбрался на берег и увидел гибкий силуэт, пышную косу, теплые светло-карие глаза под густыми ресницами. Илва… Почему она пришла сюда?
