— Отлично, — подытоживает она. — Ты всегда такими крупными партиями покупаешь?
— Вроде того.
— Что ж, звони в любое время.
Вернувшись в свою машину, я вижу, что Гэк и Пуля отлично проводят время вместе, ржут и подкалывают друг друга.
— Гэк мне тут твой план пересказал, — говорит Пуля. — Собираетесь, значит, основать свою группировку и сами торговать?
— Типа того.
— Что ж, — заявляет он, — без меня вам точно ни за что не справиться.
— Почему это?
— Любой группировке нужна защита.
С этими словами он достает откуда-то здоровый охотничий нож и взмахивает им, разрезая воздух.
Я резко и судорожно вдыхаю.
— Дурь-то купил? — спрашивает Пуля.
— Ага.
— Тогда двигаем отсюда.
Он прячет нож обратно. Мы сворачиваем на какую-то тихую боковую улочку и там закидываемся новой дозой. Гэк героина не хочет, но все равно остается сидеть с нами. Я расплавляю полграмма сладкопахнущего наркотика в том бутыльке, что взял у Лорен, а затем мы втягиваем получившуюся коричневую смесь в два шприца и делаем себе по уколу. Я жду: раз, два, три, четыре. В голове начинает покалывать, и я чувствую, как по телу разливается, пульсируя, волна умиротворения. Мышцы тела расслабляются. Я гляжу на Пулю. Он улыбается во весь рот. Где-то на минуту я совсем отключаюсь от внешнего мира. Ощущения такие, словно все вокруг окутано мягкой пеленой правильности.
Я смеюсь.
— Дурь хороша.
— Точняк.
— Ну что, Гэк, — спрашиваю я, — возьмем Пулю в долю?
— Само собой, брат, он парень что надо!
— А ты как, Пуля, согласен?
— Я с вами.
— Зашибись.
— Надо бы какое-нибудь название придумать, — говорит Гэк. — Мы ж скоро самую крутую банду в Сан-Франциско сколотим. Оглянуться не успеем, как на нас уже все будут работать.
Так мы и сидим там, обсуждаем будущие свершения. Я киваю и поддакиваю, абсолютно ни о чем не волнуясь. Я знаю, просто знаю и все, что наш план сработает.
День пятый
С Пулей мы расстаемся около двух часов ночи. Ему пора воровать велосипеды вместе с какими-то знакомыми. Собственно, они просто шляются по округе, ломают замки на великах с помощью болтореза и загружают их в старый фургон. Дело рискованное, но Пуле очень нужны деньги, к тому же он быстрый и сильный.
Нам с Гэком заняться нечем, поэтому я спрашиваю, не хочет ли он вместе со мной поехать на Пойнт-Рейс. Мы закидываемся небольшой порцией спидов, чтобы прочистить головы после героина, и я снова чувствую себя уравновешенным. Мне весело выделывать лихие повороты, петляя между красных деревьев. Мы врубаем на полную громкость японский панк-рок. Может, Гэку такая музыка и не нравится, но мне все равно. У Гэка с собой половина косяка, который мы делим по-братски, и травка, как вишенка на торте, в сочетании со всем остальным дарит мне неплохие галлюцинации. За окнами всё испещрено розовыми и зелеными полосами. Гнущиеся книзу ветви деревьев переплетаются, спутываются узлами — точно решётки из паучьих лап, заслоняющие собой все небо. Каждый раз, когда мимо по встречной полосе проезжает другая машина, я ныряю в нестерпимо яркий свет. Резко сворачиваю в сторону, но продолжаю движение. Мы с Гэком смеемся и болтаем, выруливая к подъездной дорожке, но затем я вижу, что у дома припаркована машина родителей. Свет в доме не горит, но они наверняка внутри.
— Черт.
— Ты же вроде говорил, что их здесь не будет?
— Похоже, моим младшим брату и сестре завтра в школу не надо.
Интересно, поняли ли они уже, что я побывал в доме; заметили ли пропажу гитары и других вещей, обратили ли внимание на сломанную заднюю дверь. Около минуты я раздумываю об этом, сидя неподвижно, чувствуя знакомое неприятное ощущение в животе. Представляю, как они заходят в дом, осматриваются. Как их недоумение постепенно сменяется осознанием.
— Это ты здесь бросил полотенце?
— Кто в прошлый раз выпил бутылку вина?
— Ты заходил в комнату Ника?
— Чьи это ботинки?
— О господи, в доме кто-то был!
Я как можно быстрее разворачиваю машину, снедаемый чувством вины и унижения. Пытаясь выкинуть все это из головы, говорю:
— Плевать. Я знаю, куда мы можем поехать.
Мы двигаемся дальше, минуя город Инвернесс. Здания, стены которых покрыты соляной коркой, гниют и практически разваливаются на части. Старый, проржавевший «Inverness Store» находится в центре единственного городского квартала. Они торгуют всем подряд, от продуктов до одежды и видеокассет. Помню, как мы с друзьями ходили сюда после школы, накуривались и часами играли на единственном аркадном автомате, что у них был. И не сосчитать, сколько четвертаков мы в этот автомат насовали. Я хочу поделиться этим воспоминанием с Гэком, но он как раз ненадолго задремал, так что я просто проезжаю мимо. Дом Вирджинии и Адама свободен. Они, как и мои родители, всю неделю живут в одном доме, а на выходные приезжают в другой, на побережье. Увидев, что подъездная дорожка, ведущая к их дому, пуста, я впервые с тех пор, как уехал прочь от дома родителей, вдыхаю полной грудью. Внезапно на меня наваливается усталость, и теперь я хочу только одного — лечь поспать. Мы с Гэком выбираемся из машины и обходим деревянный дом сзади, ища способ попасть внутрь. Вирджиния и Адам — лучшие друзья моих родителей. Во всяком случае, они очень близки. Думаю, я тоже им довольно близок. У них двое детей. Их старший, Джесси — с очень светлыми волосами, вытянутым любознательным лицом и крупными щелочками между зубами — ровесник моего младшего брата, они учатся в одном классе. А младший, Тревор, точно такой же блондинчик, одногодка моей сестры.
Наши семьи раньше вместе ездили на пляж, разводили там костры на песке, жарили на углях хот-доги, все дела. Я развлекал детей всякими историями. Я вечно придумывал истории. Мы играли в догонялки на пляже и вместе плавали в обжигающе-холодной воде. Дети могли затеять со мной шуточную потасовку, а я давал им отпор — но всегда был осторожен. Я помню, с каким нетерпением ожидал в такие дни наступления темноты. Мы возвращались в дом, включали музыку («Talking Heads», например) и танцевали, танцевали, танцевали. Адаму слегка за сорок, он превосходный графический дизайнер. Вирджиния — писательница, очень милая женщина. Мы говорили о музыке, книгах, искусстве, обо всем на свете. Они всегда проявляли искреннюю заинтересованность в жизни детей. Я видел, как безоглядно они посвящают себя их воспитанию. Они так много отдавали , понимаете?
— Эй, — окликает Гэк. — Иди-ка сюда.
Каким-то образом он умудрился пробраться в дом и теперь стоит у открытой задней двери, нервно оглядываясь по сторонам, опасаясь, что кто-то нас увидит. Я захожу внутрь, и мы кое-где включаем свет. Дом небольшой, везде деревянные полы, выцветшие дизайнерские коврики и потертая кожаная мебель. Минималистично, но элегантно — простенько.
Мы съедаем хлопья, которые находим у них в шкафу, и валимся на кушетки. Некоторое время мы еще болтаем о чем-то неважном. В конце концов я засыпаю. Снов не вижу. Просто проваливаюсь в темноту.
— Ник, живо, просыпайся!
Гэк трясет меня за плечи.
— Ч-чего?
— Тут кто-то есть!
Гостиную заполняет предрассветный мутный свет, и я гляжу на раскидистый куст ежевики за окном, мокрый от холодной росы. Слышу, как где-то неподалеку щебечут птицы, но потом до ушей долетает и другой звук — тяжелые шаги на кухне. Я тут же вскакиваю на ноги, и мы с Гэком крадемся к двери, так бесшумно, как только можем. От волнения меня подташнивает, страх мешается с адреналином. Шаги за нашими спинами ускоряются, а затем мужской голос с заметным латиноамериканским акцентом выкрикивает:
— Эй вы, ребята, стойте!
Мы не останавливаемся. Мы бежим к моей машине, быстро запрыгиваем в нее и заводим мотор, пока мужчина продолжает орать нам вслед. Перед домом выстроилась целая бригада строителей, и все они наблюдают за тем, как мы уезжаем прочь, глядя на нас с нескрываемым презрением… или с жалостью? В любом случае, мне не до смеха, да и Гэку тоже. Едем мы молча, все еще тяжело дыша. На улице холодно, я весь дрожу и все пытаюсь выкрутить обогреватель на максимум. Залив Томалес сереет перед нами, солнце только начинает всходить над зеленеющим в отдалении пиком Элефант-маунтин. Небо затянуто густыми белыми облаками. Я закуриваю сигарету и еще одну протягиваю Гэку, хоть он об этом и не просил. Добравшись до Пойнт-Рейс, я торможу около пекарни Бовини. Гэк закатывает глаза.
