— Что?
— Не строй из себя дурачка! Я не идиотка какая-нибудь, Ник! Ты отрезал подкладку, а потом назад ее пришил, так ведь? Здесь наркотики спрятаны, верно? Я уже нашла наркотики под плитками в ванной!
— Зельда, о чем ты говоришь?
— О, ну конечно. Да-да, само собой.
— Нет, я серьезно.
Я иду за ней в ванную и вижу, что она отодрала все плитки, примыкавшие к белым стенам. Она демонстрирует мне горстку белых хлопьев.
— Скажи еще, что это не мет! — говорит она.
— Это не мет, — отвечаю я. — Это хренова штукатурка. Зельда, у тебя психоз или что-то типа того. Ты не в состоянии нормально думать.
— Да я даже не под кайфом! — спорит она. — Это ты, блять, под кайфом и рассовал наркотики по всей этой квартире.
— Эм, нет, детка, я этого не делал. У меня их нет.
— Ник, скажи мне правду!
— Зельда, я тебе уже все сказал.
Она предпринимает попытку отодрать еще одну плитку.
— Зельда, пожалуйста, перестань, тут ничего нет. Сама погляди. Слушай, давай заключим сделку. Подожди до утра. Наркотики все равно никуда не денутся. Если утром тебе все еще будет хотеться их искать, мы вместе тут все разломаем. Но, малышка, здесь правда ничего нет. Я тебе никогда не лгал и не солгу.
Она мне не верит. Она просто не в себе. Я готовлю еще одну дозу из остатков мета и даю ее Зельде. Кажется, это ее немного успокаивает и тогда я предлагаю ей прокатиться куда-нибудь на машине. Она соглашается и мы едем в аптеку "Rite Aid" на пересечении Франклин авеню и Сансет-бульвара. Уже почти полдень и солнце светит чертовски ярко.
Я покупаю пачку сигарет, а Зельда крадет три баночки мороженого, коробку хлопьев "Lucky Charms" и что-то из косметики. Она просто кладет все это в свою сумочку. Вот так легко. Я целую ее на ступеньках магазина, и все снова возвращается в норму. Мы едем домой, и она извиняется передо мной за устроенную истерику. Говорит, что никогда больше не будет пробовать мет.
Мы вместе дремлем на кровати под шум телевизора.
День четыреста седьмой
В прошлую пятницу меня уволили. Я заявился в салон абсолютно невменяемый после того, как всю ночь упарывался коксом вместе с Зельдой. Один ее приятель дал нам номер своего дилера, парня по имени Адам. Чаще всего мы встречаемся с ним в окрестностях Ларчмонта. Неподалеку оттуда живет доктор Е., к которому я тоже начал ходить вместе с Зельдой. Он выписывает мне рецепты на ксанакс и бесплатно дает упаковки кветиапина. Благодаря ему и Адаму мы с Зельдой в любой момент можем получить все, что захотим. Несмотря на то, что у Зельды периодически случаются истерики и она вновь начинает орать, что я прячу в квартире наркотики, наши с ней отношения крепче, чем когда-либо. Мы очень близки и все делаем вместе. Мы занимаемся любовью, разговариваем, смотрим фильмы, а я еще и про писательство не забываю.
К сожалению, на днях я сломал компьютер, когда разобрал его на части инструментами из домашнего набора Зельды, пытаясь починить. Теперь от моего ноута осталась только гора разрозненных деталей. Это напоминает мне о том, как Гэк разбирал все подряд.
Возвращаясь к теме увольнения: я, признаться, даже не помню, что именно заставило их меня выгнать. Знаю только, что когда вернулся обратно в квартиру, то на автоответчике меня уже ждало сообщение от Фавн. В нем говорилось, что они сменили замок на двери и что мне категорически запрещается туда возвращаться.
Для меня это было шоком, понимаете? То есть, я ведь действительно любил этих девчат, да и все еще люблю. Я никогда бы не причинил им зла, во всяком случае, нарочно. Поверить не могу, что настолько их испугал, что они даже замки поменяли.
Но потом я вспоминаю, как вламывался в дом родителей на Пойнт Рейес. Никогда больше не буду вытворять ничего подобного. Стыд и чувство вины просто невыносимы. Так что, может, оно и к лучшему, что меня уволили до того, как я нанес реальный ущерб. К тому же, я все равно ни на секунду не могу расстаться с Зельдой. Правда, я понятия не имею, как теперь буду зарабатывать на жизнь. Зельда становится безработной каждые две недели, когда съемки очередного рекламного ролика подходят к концу, и тех денег, что она получает, нам обоим точно не хватит.
А помимо всего прочего, с той ночи, проведенной в квартире Якудзы, на моей руке зреет и раздувается какая-то шишка, к которой больно прикасаться. Зельда думает, что она возникла из-за грязного шприца. За последнюю неделю эта шишка еще сильнее разрослась и окрасилась в фиолетово-желтоватый цвет. Теперь она размером почти с бейсбольный мяч. Я все надеюсь, что она пройдет сама собой, но становится только хуже. И она ужасно болит.
Поскольку деньги у нас заканчиваются, Зельда звонит своей подружке, Лизе, чтобы узнать, не хочет ли она купить что-нибудь из ее дорогих дизайнерских нарядов, которые она еще и не надевала ни разу.
Выясняется, что Лиза сейчас встречается с одним парнишей, с Джорданом, которого я знаю практически всю жизнь. Он рос в Нью-Йорке, в том же жилом комплексе, что и я, и был одним из моих лучших друзей.
Как бы то ни было, Лиза соглашается приобрести что-нибудь из одежды, поэтому мы едем к ней домой, на Рокингем-авеню. Я мучаюсь от боли в руке, а Зельда говорит, что из-за инфекции от руки уже начинает пованивать, так что я прошу ее высадить меня около отделения скорой помощи в Санта-Монике.
Думаю, потом просто доеду до Лизы и Джордана на такси.
Зельда высаживает меня у пункта неотложной помощи UCLA. Я демонстрирую женщине за стойкой в вестибюле свой страховой полис. Рука к этому моменту уже чертовски распухла, нарыв стал желтовато-коричневым. Женщина бросает взгляд на руку, и после этого для меня очень быстро подыскивают врача.
Врач, к которому меня отводят, пухлощекий мужчина с короткими усами, хмурится и говорит, что, по его мнению, руку придется ампутировать.
Я округляю глаза.
— Шутите, что ли!
— Нет. Сынок, почему ты раньше с этой штукой ни к кому не обратился?
— Не думал, что все настолько серьезно.
— Настолько серьезно? Да инфекция тебе руку почти насквозь прожрала! Наверное, можно сперва попытаться вырезать только зараженный участок.
— Отлично. Уверен, что это сработает. Все не так уж плохо.
— Парень, поверь мне — все очень плохо. Я постараюсь спасти твою руку, но обещать ничего не могу.
У меня это просто в голове не укладывается, понимаете? Не верится, что все на самом деле так страшно, как он говорит.
Приходит медсестра и вкалывает мне дозу морфия. Честное слово, эффекта от этого ноль.
— Слушайте, — говорю я, — я сейчас нахожусь под воздействием блокатора опиатных рецепторов, он называется бупренорфин. Так что морфия мне понадобится больше.
Медсестра, изможденная светлокожая женщина, спрашивает разрешения у доктора, но тот отвечает, что больше мне колоть нельзя.
Потом в кабинет заходит медбрат, очкастый мужчина со светлой бородой. Крепко держа мою руку, он делает большой крестообразный надрез в верхней части нарыва.
Больно. Очень больно.
Как только он делает первый надрез, из руки начинает сочиться бело-желто-кровавый гной. Воняет просто ужасно. Как гнилая плоть или дерьмо, а то и похуже. Медсестра и медбрат все выдавливают и выдавливают гной, а я в какой-то момент чувствую, что вот-вот потеряю сознание.
К тому времени, как они спускают весь гной, в моей руке зияет огромная дыра. После этого медбрат велит мне внимательно смотреть, как именно он будет перевязывать рану, потому что в дальнейшем мне предстоит заниматься этим самостоятельно. Он берет длинную деревянную ватную палочку и бинт с обеззараживающим средством из банки и начинает запихивать все это в дыру. В процессе медбрату с медсестрой приходится так сильно давить на кость, что я стискиваю зубы, а на глазах, кажется, выступают слезы. Они просто заталкивают бинты в дыру, заполняя каждый миллиметр пустого пространства, образовавшегося в руке. На все уходит примерно пятнадцать минут.
