— Пойдемте в дом, песики.

Мы все вместе проходим в гостиную. Здесь тоже все по-старому. Пол и потолок из темного дерева, тысяча разных безделушек и спортивных вымпелов, принадлежащих моему отчиму. А вот и прежний старый диван, прикрытый одеялами, он стоит здесь с тех пор, как я себя помню. Еще у моего отчима полно всяких плюшевых животных, которых он расставляет по всему дому. В гостиной у него пушистый разноцветный краб и паук в красной шляпе. Отчим зовет его «Паучок».

Разглядываю фотографии на стенах. Среди них есть моя фотка, там я с длинными светлыми волосами, спадающими на плечи, в длиннющей футболке с изображением Бэтмена и в ковбойских сапогах. Тогда мне было лет пять. На заднем плане — холм, поросший золотистой травой. Я задаюсь вопросом: да что, черт возьми, со мной не так? Мне столько всего было дано в жизни, а я постоянно пытаюсь все это продолбать. Почему я такой? Джон Леннон говорил, что легче жить с закрытыми глазами. Я хочу закрыть глаза. Я так сильно хочу их закрыть. Я уже знаю, что прямо сейчас пойду и закинусь. Я хочу этого. Не вижу никаких причин, чтобы жить. Если я уеду к Лорен и мы будем употреблять до тех пор, пока не умрем, разве это не будет избавлением? Это импульсивное решение, но я не собираюсь от него отказываться. Отчим вечно переживает из-за угрозы террористических атак после девятого сентября, и я знаю, что у него есть несколько тайников по всему дому: с бутылками воды, консервами, фонариками, батарейками и запасом налички. Держу пари, деньги он прячет или на кухне, или в гараже. А может быть, в своем шкафу. Я найду. Всего минуту назад я был готов разреветься, но теперь мне кажется, будто все снова встало на свои места. Внезапно у меня появилась цель — найти деньги, употребить наркотики.

Часть меня порывается позвонить Спенсеру. В двенадцатишаговой программе говорят взять телефон и позвонить сразу же, как захочется добыть наркоты. Но что Спенсер может мне сказать? Наверняка заявит, что я должен попросить помощи у Бога. Меня уже тошнит от этой хуйни.

Я открываю кухонный шкафчик и принимаюсь передвигать пакеты с продуктами из «Gelson’s Market». Там полно всевозможных консервов и другого добра, но ни следа конвертов, набитых деньгами. Энди и Уорхол прыгают вокруг меня, требуя ласки.

Я смотрю на Энди.

— Что за херню я творю? — спрашиваю у него.

Он не отвечает.

Гляжу в потолок.

На нем видны пятна (кажется, от кофе), штукатурка местами облупилась.

— Бля, ну ладно. Боже, пожалуйста, если ты слышишь, то не мог бы ты, типа, мне помочь? Я не понимаю, что со мной такое.

Бог тоже не отвечает.

Опускаюсь на пол рядом с собаками. Ложусь на спину, а они принимаются лизать мне лицо. Я смеюсь.

— Ну что мне делать, а?

Они продолжают меня облизывать.

Вытаскиваю из кармана телефон и набираю номер Спенсера. Но не нажимаю на «вызов». Просто смотрю на экран. Собаки скулят. Похоже, просятся на прогулку. Блять.

Звоню Спенсеру. Он отвечает через секунду. Услышав его голос, я начинаю плакать. Собаки слизывают слезы с моих щек.

— Спенсер, я хочу умереть. Серьезно, я хочу уехать обратно в Сан-Франциско и торчать до тех пор, пока не сдохну. Я устал бороться. Это слишком трудно.

Слышу, как Спенсер смеется.

— Ну что, поздравляю, — говорит он. — Добро пожаловать в реальный мир. Я рад, что ты добрался.

— Но я не хочу жить в реальном мире.

— Нет, хочешь. Еще как. Ведь позвонил же мне, правда?

— Угу.

— Значит, жить ты хочешь. Послушай, я знаю, как это тяжело. Когда у тебя ничего нет, то кажется, что легче никогда не станет. Потерпи, Ник. Тебя ждет такое прекрасное будущее. Просто держись подальше от наркотиков.

Я ему не верю. Не верю ни в какое прекрасное будущее. Хочу поверить ему, но не могу.

— Спенсер, это бесполезно. Я знаю, что сорвусь.

— Чушь. Это болезнь в тебе говорит, парень. Это болезнь хочет, чтобы ты снова начал употреблять. Болезнь хочет тебя изолировать, оставить в полном одиночестве и уже тогда уничтожить. Этого хочет она, но не ты.

— Нет у меня никакой болезни, Спенсер. Это не какой-нибудь сраный рак. Это мой личный выбор.

— Тут ты прав, — отвечает он, — прямо сейчас все зависит от тебя. Однако если опять начнешь употреблять, то выбора у тебя больше не будет. Ты словишь кайф, но все потеряешь. Сейчас у тебя есть реальный шанс построить для себя и своих родных прекрасную жизнь. Вот если сорвешься лет через десять или двадцать, то останется только смириться. Но если выдержишь, то я гарантирую, что ты научишься любить свою жизнь и  не сорвешься уже никогда. Я верю в тебя, Ник. Правда, верю.

От этих его слов рыдаю пуще прежнего. Кто этот человек? Откуда он взялся в моей жизни?

— Как бы то ни было, — продолжает он, — у нас сегодня на ужин стейки, присоединяйся, если хочешь. Я уверен, Люси будет рада тебя видеть.

— Спасибо, Спенсер. Я тоже хочу с ней повидаться.

— Так какие у тебя сейчас планы?

Я говорю, что выгуляю собак, а потом сразу же поеду к нему. Он просит звонить, если мне в процессе еще что-нибудь понадобится. Мы прощаемся. Я прибираюсь на кухне и надеваю поводки на собак. Вместе с ними гуляю по округе. Хотя на самом деле это скорее собаки меня выгуливают. Эвкалиптовые деревья густо укрыты туманом, и я плотнее кутаюсь в свое пальто. На лужайке дома на углу растут какие-то фиолетовые цветочки, может, лаванда какая-нибудь.

Я чувствую себя опустошенным, словно только что с войны вернулся. Так что просто позволяю собакам волочить меня вперед.

Вернувшись обратно в дом, звоню Лорен.

— Эм... слушай, похоже, я пока все-таки тут задержусь, — говорю я ей.

— Ладно, — говорит она. — Ты же знаешь, для меня главное, чтобы ты был в порядке. Это важнее всего.

— Я тебе желаю того же.

— Ну, ты все равно звони как-нибудь.

Говорю, что так и сделаю.

Спенсер обнимает меня при встрече.

— Все в порядке, Ник. Это часть процесса. Бог ошибок не делает.

Я пытаюсь просто сосредоточиться на его объятиях.

— У меня настроение так и скачет туда-сюда, — говорю ему. — Невозможно угадать, что почувствую через секунду. Я правда хотел умереть, понимаешь, а теперь так рад, что живу. Я тебе очень благодарен, Спенсер. Спасибо, что помогаешь мне.

Он говорит, что не стоит за это благодарить. Я помогаю ему приготовить ужин, потом мою посуду. Мы все вместе смотрим телевизор. Спенсер, Мишель, Люси и я. Почти как настоящая семья. Хотел бы я остаться с ними насовсем.

День сто шестьдесят седьмой

В салоне я работаю полный день. В основном отвечаю на телефонные звонки и назначаю время приема. Мы с другими сотрудницами много болтаем. О знаменитостях и всем в таком духе. У них накопилась куча журналов вроде "Vogue", "People" и "Interview". Я их листаю от нечего делать. А иногда сам кое-что сочиняю. Пытаюсь работать над детской книжкой и над сценарием про зомби, которые нападают на реабилитационную клинику. Как правило, эти писательские потуги ни к чему не приводят, но мне все равно кажется, что лучше над чем-нибудь да трудиться. Писательство дает мне цель. Думаю, в каком-то смысле оно помогает мне оставаться в живых. Если бы не это, не уверен, что в моей душе хватило бы надежды, чтобы продолжать блюсти трезвость. Чтобы выбрать жизнь.

Помню, как прочитал "Тошноту" Жан-Поля Сартра, когда был чуть моложе. Главный герой там — человек, одержимый внутренней борьбой. Он не может найти никаких причин, чтобы жить, а человечество вызывает у него ужас. В конце концов он приходит к выводу, что жить стоит ради искусства — чтобы зафиксировать свою борьбу на бумаге. И во имя этой цели он продолжает проживать каждый день. Это я более чем могу понять.