Разумеется, потом я очнулся. В палате ближайшего отделения скорой помощи, с трубкой в горле, капельницами на руках, катетером в члене и со сломанными ребрами, пострадавшими в процессе моего реанимирования. Но самым паршивым, реально самым поганым, была моя первая мысль после того, как я пришел в сознание. Видите ли, когда я ушел в ванную у себя дома, то остался наедине с пакетом мета и сумел спрятать некоторую его часть в пузырек с амбиеном, который принимал по назначению врача. Я знал, что мет все еще там.
Я издал несколько хрюкающих звуков, намекая, чтобы меня освободили от трубки во рту, а когда это желание исполнили, на меня напала тошнота, и я все вокруг заблевал. Потом медсестры ушли, а я принялся выдергивать все иглы капельниц из рук. Катетер в члене представлял из себя пластиковую трубку, подсоединенную к мочеприемнику. Когда я начал вытаскивать катетер из отверстия в головке члена, то почувствовал жгучую боль. Член словно огнем горел, а катетер все равно не отсоединялся. Тем не менее, я продолжал пытаться извлечь его до тех пор, пока боль не стала совсем нестерпимой. Пришлось умолять медсестер избавить меня от этой проклятой штуки, что они в конце концов и сделали. Как только с этим было покончено, я встал на ноги и прямо как был, в больничной рубашке, направился к выходу. Меня остановил охранник, силой притащил обратно. Но я продолжал пытаться слинять оттуда, пока мне не дали на подпись бумагу о добровольном отказе от лечения, раз уж я оказался такой занозой в заднице. Примерно неделю спустя я загремел в третью по счету реабилитационную программу.
Вспоминая свою ночь в отделении скорой помощи, я иду в подвал и закидываюсь дозой героина, прежде чем еду в УСФ Медикал Сентер. К тому моменту, как я добираюсь до больницы, Лорен уже там, поэтому меня пропускают. Лорен сидит на белой кушетке в центре тесного вестибюля. Мимо снуют доктора и медсестры, передают друг другу какие-то бумаги, перекидываются шутками, вводят информацию в компьютеры. Других пациентов поблизости не видно, но медики все равно куда-то торопятся и выглядят обеспокоенными. Один врач с мягкими чертами лица и прической кефаль, с волосами, собранными в хвост на затылке, пытается добиться хоть каких-то вразумительных ответов от Лорен. Думаю, он пытается выяснить, не было ли это попыткой суицида, но напрямую о таком врачи никогда не спрашивают. Я вмешиваюсь в разговор, говорю, что Лорен всего раз или два в жизни употребляла героин и поэтому ошиблась с дозировкой. Врач разговаривает со мной так, словно я заботливый отец Лорен — кто-то ответственный за нее. Он засыпает меня вопросами. В каких условиях она живет? Нуждается ли она в лечении? Приходится прикладывать серьезные усилия, чтобы не выпасть из реальности, пока он говорит. Не уверен, что хорошо справляюсь. Я спрашиваю, можно ли Лорен вернуться домой, и он отвечает, что нет. С ней должен поговорить психиатр.
— У меня уже есть психиатр, — говорит Лорен. — Его зовут Жюль Бернабей. Работает в Закерберг Сан-Франциско.
Врач ее игнорирует.
— Можем мы подписать добровольный отказ от лечения? — спрашиваю я.
— Что? — говорит доктор.
— Я сам однажды лежал в больнице, но попросил принести на подпись бумагу с добровольным отказом от лечения, и меня выписали. Врачам пришлось это сделать. Ну же, док. Я смогу о ней позаботиться.
— Нет-нет. Боюсь, что так не выйдет.
— Вы нас задержите?
— Да. Мы можем привлечь к делу представителей местной власти, если вам этого хочется.
Лорен протягивает мне свою сумочку. Я целую ее и уверяю, что мы обязательно со всем разберемся. Она продолжает настаивать на встрече со своим психиатром, и врачи соглашаются его вызвонить. Я не знаю, что обо всем этом думать, так что просто возвращаюсь на улицу, к густому влажному воздуху, зажигаю там сигарету и курю. Наверное, все вокруг на меня пялятся. Я вытаскиваю телефон Лорен. На часах полтретьего ночи. С чего-то я вдруг решаю позвонить Зельде. Может, потому, что только ее номер я помню наизусть.
Зельда необычайно красива. Впервые я увидел ее во время какого-то голливудского прослушивания. Себя она называла дебютанткой. На ней были большие солнцезащитные очки, а ее рыжие волосы волной спадали по спине. На протяжении всего прослушивания я от нее глаз отвести не мог: разглядывал высокие скулы, длинный угловатый нос, шершавые приоткрытые губы. Она была такой худенькой. Острые плечики торчали словно крылья ангела. Она будто сошла с одной из картин Эгона Шиле. Я даже решился тогда попросить у нее номер телефона. Раньше никогда так не делал. Номер она мне продиктовала, но в тот момент она участвовала в одной из лечебных программ, где никому не позволялось ей звонить в течение трех месяцев. Я не вспоминал о ней до тех пор, пока однажды ночью не вернулся в свое общежитие. Мне только-только стукнуло двадцать один — я праздновал день рождения среди завязавших наркоманов.
Зельда как раз туда заселилась всего за неделю до этого. Мы начали разговаривать, и я мгновенно почувствовал, насколько она близка мне по духу. Я будто беседовал с самим собой. Но чуть позже, я, конечно, выяснил, что она намного старше меня и что у нее есть бойфренд. К тому же, у нее и жизненного опыта было в разы больше. Она более семи лет прожила в браке с актером. Все ее бойфренды были хоть чем-то да знамениты, и то же самое можно было сказать о членах ее семьи. Она этим вовсе не кичилась, но меня такой расклад все равно напряг, и я был уверен, что она никогда не захочет быть со мной так же сильно, как того желал я — все сильнее и сильнее. Тем не менее, мы стали проводить больше времени вместе. Я рассказывал ей то, чем больше ни с кем не делился. Однажды ночью мы отправились в отель Шато-Мармон на Сансет-бульвар. Мы пили черный чай, она курила сигареты, а какая-то маленькая девочка, лет семи или восьми, наигрывала рядом привязчивые простенькие мелодии на фортепиано. То есть, она была просто случайным ребенком, со скуки перебиравшим клавиши, но получалось у нее чертовски круто. Кто-то даже дал ей двадцать баксов.
Я не помню, о чем мы с Зельдой тогда говорили или чем эта ночь выделялась среди других подобных. Она подвезла меня до дома, мы стали целоваться в машине, и все это время она плакала. Начиная с того дня, я все больше влюблялся в нее. Мы пытались расстаться, но нас неизбежно снова притягивало друг к другу. Как я могу объяснить, что в Зельде было такого необыкновенного? Конечно, она потрясающе выглядела, но ведь было что-то и помимо этого. Печаль, смешанная с мудростью, самоуничижительный юмор. Что бы это ни было, мне чудилось, будто я могу разглядеть мотыльков, отчаянно бьющих крылышками в глубине ее серебристой, мерцающей души. А еще мне казалось, что нам предначертано быть вместе: она, с её неувядающей красотой, и я, одновременно старик и маленький мальчик. Когда мы целовались или занимались любовью, это были совершенно особенные ощущения, я раньше ничего похожего не испытывал. И это при том, что тогда я обходился без наркотиков. Но бросать Майка ради меня она не собиралась. Не знаю почему. Может, не чувствовала себя защищенной рядом со мной. Или я действительно был для нее слишком молод.
И от этого меня буквально разрывало на части.
И вот теперь я звоню Зельде с телефона Лорен. Она не отвечает. Я оставляю бессвязное голосовое сообщение. Даже слышать запись ее голоса на автоответчике тяжело, сразу столько воспоминаний возвращается. Вообще это меня даже злит, так что я обрываю звонок и еще некоторое время брожу туда-сюда. В конце концов, возвращаюсь в приемную и пытаюсь поспать, устроившись на двух оранжевых пластиковых стульях. Не выходит. Ноги все время конвульсивно дергаются. Кроме того, мне очень хочется в туалет, но из-за героина все мышцы в теле слишком расслаблены, и я не представляю, как мне нормально помочиться. Помимо меня, в холле находится группа смуглокожих латиноамериканок, они громко переговариваются, и звуки их голосов эхом отражаются от линолеума. Я решаю немного пройтись по больнице, потому что женщина в регистратуре говорит, что психиатр к Лорен до сих пор не приехал. Некоторое время я катаюсь туда-сюда на лифте, задаваясь вопросом, установлены ли в нем камеры и не стоит ли остановить его между этажами, чтобы вмазаться прямо там. Прихожу к выводу, что привлеку к себе слишком много внимания, да и камеры там, скорее всего, всё-таки есть. Так что просто езжу вверх-вниз. Даже лифт насквозь пропах проклятыми больничными запахами.
