Я решаю, что, возможно, стоит попробовать устроиться на подработку в какую-нибудь кофейню. Направляюсь на Клемент-стрит — еду мимо магазинов с импортными товарами, мимо вонючих рыбных лавок, димсамовых уличных ларьков и китайских пекарен. Люди здесь сбиваются в кучи, разговаривают громко, ходят быстро. Я захожу в комиссионный магазин, где за сорок баксов покупаю костюм от Брукс Бразерс и какие-то черные туфли, чей производитель неизвестен. После этого я иду в публичную библиотеку Ричмонд Бранч и занимаю очередь на один из компьютеров. Ждать нужно примерно два часа. В библиотеке грязно и толчется столько народу, что даже стены и книги пропахли потом. В дверях спит  бездомный, закутавшись в несколько слоев одежды. Старухи с высветленными перекисью волосами о чем-то спорят по-русски. Беременная женщина толкает туда-сюда синюю коляску со спящим младенцем — вперед-назад, вперед-назад. Я курю сигареты, жду и делаю заметки в записной книжке. Пытаюсь составить резюме, намереваясь напечатать его, когда подойдет моя очередь. Проблема в том, что никаких характеристик с прежних мест работы у меня нет. Послужной список у меня уже солидный, и каждый раз выходит так, что сперва я прекрасно тружусь на новом месте, но вскоре ситуация ухудшается, и заканчивается все плачевно. Обычно я в какой-то момент просто перестаю появляться на рабочем месте. Так завершилась моя работа в реабилитационном центре в Малибу. То же самое случалось и на прежних семи работах. Собственно, я ни разу не проходил полный рабочий цикл, от приема на работу до увольнения — даже когда не употреблял. Я каждый раз схожу с ума, пытаясь все делать идеально. Не могу работать, не выкладываясь на сто процентов. Мне непременно нужно стать лучшим сотрудником, лучшим коллегой, лучшим кем угодно. Мне необходимо всем нравиться, и я из кожи вон лезу, пытаясь этого добиться. Мой главный страх — что кто-то станет на меня злиться. Этого мне не вынести. Я безумно боюсь оказаться отвергнутым — даже теми людьми, которые для меня и не значат ничего. Так что лучше бросить их первым, обрубить все концы и исчезнуть. Тогда они не смогут причинить мне боль — никто не сможет.

Именно поэтому у меня и нет характеристик с прошлых мест работы.

Но, конечно, всегда можно понадеяться, что новый работодатель ничего проверять не станет.

Распечатав примерно двадцать копий резюме, я проезжаюсь по нескольким деловым районам. Оставляю резюме во всех кафе и ресторанах, что попадаются по пути. Особой заинтересованности никто не проявляет. В паре мест мне назначают собеседования. На пути к пристани я проезжаю через финансовый район города. Припарковав машину, смотрю на белоснежный обветшалый маяк Алькатраса. По мере того, как солнце садится за горизонт, с неба быстро сходит оранжевый цвет, и в заливе поднимается сильный ветер. Я натягиваю куртку и еще некоторое время сижу в машине, рисуя, пока не становится совсем темно. Потом я засыпаю, свернувшись на переднем сидении поудобнее. Будит меня телефонный звонок. Слышу в трубке голос Лорен:

— Приезжай, задние ворота открыты.

Добравшись до Си Клифф, я приглушаю музыку и оставляю машину в нескольких кварталах от дома Лорен из-за внезапного приступа паранойи. А когда я пытаюсь открыть высокие деревянные ворота, то выясняется, что их блокирует кирпич. Я толкаю створку ворот сильнее, и она поддается, но шум при этом поднимается такой, что я, наверное, бужу всех в округе. Тем не менее, мне удается добраться до задней двери дома, которая не заперта, и попасть в комнату Лорен, не наткнувшись при этом на ее родителей.

Мы с Лорен долго целуемся и переговариваемся шепотом. У нее уже началась ломка, так что я спешу приготовить нам обоим по дозе.

— Когда-нибудь принимала героин? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— А хочешь попробовать?

Она кивает.

Я добавляю приличных размеров порцию герыча в получившуюся смесь. Лорен внимательно наблюдает за моими действиями. Затем я промокаю смесь каким-то куском ваты и через него наполняю два шприца. Я волнуюсь, как бы не переборщить с дозой для Лорен, как-никак, это ее первый раз. Передаю ей один из готовых шприцов. Она некоторое время ищет у себя на руке подходящее место, а потом наконец втыкает иглу. Набирает немного крови в шприц, а потом вкалывает себе дозу. Я наблюдаю за тем, как наркотики берут над ней верх. Она словно вся обмякает, тяжело и резко выдохнув. Прижимает свою небольшую бледную ладошку к маленькому бледному лбу и откидывается назад, чуть не падая. Спохватывается, выпрямляется и тут же начинает заваливаться снова. Я смеюсь, глядя на нее.

После того, как я тоже ввожу себе дозу, мы укладываемся в постель. Там повсюду разбросаны подушки и одеяла. В комнате совсем темно, не считая огоньков на рождественской гирлянде, и я прислушиваюсь к дыханию Лорен, к ее коротким неглубоким вдохам. Ее зрачки расширены — черные провалы. Их переполняет мет, а я кайфую, кайфую, кайфую.

— Нельзя шуметь, — говорит Лорен.

Голос низкий, невнятнный.

Я целую ее — и как будто перетекаю в нее сквозь поцелуй, или, наоборот, поглощаю ее, делая частью себя. Ее язык — этой мой язык, ее губы — мои губы, ее дыхание — мое. Она издает стон, и я шепчу:

— Тшшшшш.

Некоторое время мы продолжаем целоваться, а потом я быстро стаскиваю с нее одежду, скидываю свою и прижимаюсь губами к ее соскам, грубо зацеловывая грудь. Мы начинаем заниматься любовью, и ничего не может быть лучше и естественнее этих жестких пульсирующих движений, порожденных нами. Мы здесь и в то же время нет — мы дрейфуем на ощущениях цвета и биения сердец, а наш пот капает вниз, вниз, вниз.

Мы занимаемся сексом так долго, что вся кровать буквально пропитывается потом насквозь, настолько его много. Мы целуемся, прижимаемся друг к другу, и все начинается по новой. Мы оба выдохлись, но не останавливаемся. Каждое ощущение в разы острее, чем обычно. Моя рука сжимает ее, живую, чувственную, горячую. Кровать трясется, стены дрожат, земля сотрясается вместе с полками, лампами и всем остальным, а нам плевать — плевать, и все. Я хочу, чтобы это длилось вечно, хочу навсегда остаться здесь, с Лорен, в наркотическом экстазе от мета и героина. Я будто достиг наивысшей точки своего существования — и не желаю, чтобы это прекращалось.

Проходит три с половиной часа. Я отодвигаюсь в сторону и замечаю, что весь в крови. Кожа стерта до крови. Но я совсем ничего не чувствую. Лорен закуривает сигарету, и мы передаем ее друг другу. Я хочу еще немного вмазаться, поэтому встаю на ноги и ощущаю головокружение, какое бывает перед обмороками. Я опускаю взгляд вниз, разглядываю собственное тело, поражаясь тому, как сильно уже похудел. Ноги начали поглощать жир с самих себя, а тазобедренные кости сильно выпирают. Я пробираюсь в ванную, справляю нужду, а затем оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти вату с остатками мета и героина. Именно в этот момент я слышу стук. Кто-то стучится в дверь комнаты Лорен, и меня тут же волной накрывает паника. Я запираюсь в ванной, едва дыша. Снаружи слышатся голоса, и я понимаю: блять, все пропало. И тут я вижу банку с ваткой и грязным шприцем. Раз уж мы все равно попались, я решаю добить остатки наркоты, пока меня не вышвырнули за дверь — или не упекли в тюрьму. Так что, стараясь действовать как можно тише, я усаживаюсь на унитаз и ищу подходящую вену. Ввожу.

На какой-то короткий миг в голове мелькает мысль «вот дерьмо», а потом я падаю вперед и врезаюсь в твердую стеклянную дверь душевой кабины. Отскочив от нее, я обрушиваюсь на пол, и мир погружается в темноту.

День шестой

Когда я прихожу в себя, в ванной светло, а я так и валяюсь на кафельном полу, дрожа от холода. Встаю на ноги, желудок тут же скручивает узлом, и я блюю в унитаз. И снова блюю. Я задыхаюсь, горло словно огнем горит, а по лицу струятся сопли и слезы. Никаких звуков за дверью не слышно, так что, выпив немного воды из-под крана, я отпираю дверь и чуть ли не ползком возвращаюсь в комнату Лорен. Там никого нет. Свет погашен, комнату освещает солнце. Одевшись, я намереваюсь выбраться из дома тем же путем, каким вошел. Засунув руку в карман, обнаруживаю там записку. Писали ее явно второпях — мелким неровным почерком на желтой разлинованной бумажке.