Но самка была широколицей, причем молодой и оттого еще более быстрой. Она успела перехватить копье, едва то проткнуло кожу.

Глаза ее открылись, и они были такие же синие, как у меня. Но меня она не видела, потому что костер был за моей спиной.

— Ты зачем? — спросила она вместо того, чтобы взяться за копье второй рукой. Тогда бы я не пересилил. А так, да еще навалившись сверху, сумел даже туповатым копьем широколицых проткнуть ее мышцы и вталкивал копье в ее тело, пока оно не уперлось в камень. Я отпустил древко и подошел к костру. На камнях лежало мясо. Оно было сыровато, но после боя я был так голоден, что мне было все равно.

Я ел мясо и смотрел, как умирает широколицая. Она умирала скверно, но все равно не просила ее добить, только глядела на меня, как смотрит обиженный ребенок. У нее было почти женское лицо, чистое, не заросшее волосами, как у самок постарше. И я ее пожалел: разбил голову тем же камнем, которым убил первого.

Но только после того, как доел мясо.

Когда я проснулся, то еще чувствовал вкус мяса во рту. Плотность его волокон, пропитавшую его кровь…

Кошмар постепенно уходил, рассеивался, впитывался в глубины памяти. За окном темно, но птички уже высвистывают. Наверное, они меня и разбудили.

В постели, если можно назвать постелью кучу сена, накрытую плащом, я был не один. Рядом спала какая-то псина из породистых. Пятнистая, длинномордая, с широким коричневым ошейником. Ну хоть не Анис. И не…

Я вспомнил лицо умирающей из сна. Я бы не назвал его красивым, но оно было вполне человеческим. Мало похожим на тех волосатых баб, которых я видел в прежних кошмарах. И то, что я, который из сна, не считал ее человеком, было немного странно.

И сам сон, он — к чему?

К тому, что надо еще поспать. Вчера я на эль не очень налегал, но выспаться все равно стоило.

Но поспать мне не дали. Сначала проснулась собака. И принялась пихать меня мордой, а когда я не отреагировал, солидно гавкнула.

— Тебе чего? — сонно поинтересовался я.

Псина спрыгнула с копны, подбежала к дверям, развернулась и уставилась на меня.

Ладно, понял. Я вздохнул и тоже слез на земляной пол. Нет, это не древнеримская постройка. Какой-то сарай. Практически пустой. Через щелястые стены проникает дневной свет.

Как я здесь оказался?

Ладно, выпущу псину и разберусь.

Вещи мои вроде здесь, все в наличии. Но облачаться буду потом. Надел сапоги, нацепил пояс. Это рефлекс. Жизнь научила: без меча даже до ветра не ходим. Тем более на вражеской территории.

Псина у двери заскулила, заскребла землю.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал я, толкнул дверь… И дверь не открылась. Меня заперли?

Я толкнул посильнее. Дверь подалась, но медленно. Что-то снаружи мешало. Я подналег и давил, пока не образовалась щель примерно полуметровой ширины.

И я едва не полез в нее, но вдруг сообразил. Собака. Ей же надо было наружу, а она даже не пыталась прошмыгнуть на улицу. Я оглянулся. Псина на свободу не спешила. Поскуливала, поджав хвост, и глядела на меня… С надеждой?

Меня будто окатило предчувствием нехорошего. Нет, я в эту щель не полезу. В одной шелковой рубахе — точно.

Вернулся к сену. Накинул поддевку, а на нее кольчугу. Немного успокоился, и тут организм решительно напомнил об утренних потребностях. Надо удовлетворить. Перед дракой, которая вполне возможна, это обязательно.

Мы, викинги, люди простые. Вот этот угол вполне подойдет.

Пес тоже решил отметиться. Я потрепал его по голове.

— Пойдем, хвостатый, — сказал я ему. — Покажем, кто здесь самый страшный зверь.

Но на полпути к двери задержался, чтобы захватить прислоненные к стене вилы.

Их я и упер в дверь… Которая открылась неожиданно легко. И внутрь влетели сразу два арбалетных болта. Открой я дверь плечом, а не вилами, достались бы мне. А так только собачку напугали.

Вилы — не лучший предмет для метания, но у меня получилось неплохо. Во всяком случае, кожаный жилет одного из стрелков продырявило. Второго, судорожно пытавшегося зарядить самострел, я вскрыл Вдоводелом. Третьего… Опаньки! Да это же наш малыш Эзельстан. С копьем, на которое опирается как на костыль. Надо полагать, ножка еще болит.

— Что, за добавкой пришел? — спросил я.

Нет, я не собирался его убивать. Не хотел ссориться с Озриком и прочей его родней.

Но тут увидел, что именно подпирало дверь снаружи: труп моего слуги Бента.

И у меня упала планка.

Виллу я покинул, не попрощавшись. Все сколько-нибудь важные персоны отсыпались после вчерашней попойки, а челядь не посмела мне перечить. Оседлали Оленя, взнуздали мула, на которого я погрузил тело Бента, открыли ворота.

Обратный путь занял раза в полтора меньше времени.

В Йорвике я сразу направился к королевской резиденции. Нашел Теобальда и подробнейшим образом изложил все, что происходило со мной на вилле.

А спустя час повторил то же королю.

— Девка эта, Анис, она хоть стоящая? — спросил Элла, усмехнувшись.

Я поморщился, но все же отметил:

— Личико симпатичное.

— Теобальд, дай ему десяток Малоуна, и пусть отправляется на побережье, — сказал король. — Грамоту с полномочиями я ему подпишу. — И уже мне: — Полезный ты человек, Николас. Очень вовремя разворошил осиное гнездо. Теперь зажужжат.

— А если жужжанием не обойдется? — на всякий случай уточнил я.

— Они пытались ужалить моего человека! — сурово произнес король. — Я им жальца вместе с жопками оторву!

Его позиция меня обрадовала. Частично. Потому что я полагал, что жопки отрывать надо до того, как меня ужалят. Ну да об этом я и сам как-нибудь позабочусь. Хорошо, что со стороны закона претензий не будет. Ибо закон здесь — его королевское величество.

Тем не менее я не поленился: посетил собор и исповедался. Лично высокопреосвященству. Где честно, правда не называя имен, поведал о том, как убили моего слугу и пытались прикончить меня. Но я не дался. И сам всех убил. В порядке самозащиты.

Архиепископ отнесся с пониманием. Сказал, что убивать христиан — негоже. И арбалет есть богопротивное оружие, нарушающее законы гармонии, ведь с его помощью простолюдин может запросто убить благородного человека. Так что моя вина не так уж велика. Назначил мне епитимью — ежедневное получасовое чтение базовых молитв, и отпустил перечисленные грехи, отметив, что если я порешу столько же язычников, сколько сегодня укокошил христиан, то мой небесный баланс восстановится.

Интересно, что бы он сказал, если бы я назвал имя Эзельстана?

Напоследок я оставил не самое важное, но, наверное, самое неприятное. Разговор с Малоуном.

Тело убитого паренька я передал ему, как только вернулся, но поговорить не успел. Сказал только, что убил его Эзельстан.

Теперь предстояло сообщить детали.

— Кем он тебе приходится? — сразу уточнил я.

— Сын двоюродной сестры. Жаль парня.

— Жаль, — согласился я. — Зарезали его подло. В спину.

— Я видел, — уронил Малоун. — Сиксом[264] под лопатку. Умелый убийца.

— Их было трое, — сказал я. — Эзельстан и его дружки с самострелами.

И кратко описал происшедшее.

— Ты очень хороший воин, — равнодушно констатировал десятник. — Другого убили бы.

— Родня у него была кроме тебя?

— Как не быть, — Малоун вздохнул. — Сестра с мужем. И еще двое мальцов. Я им мула отдал, ты не против?

— Это тоже отдай, — я протянул ему кошель с двадцатью серебрушками. Четверть содержания, выданного мне Теобальдом в дорогу.

Малоун непонимающе поглядел на кошель.

— Это зачем? — спросил он.

— За меня умер малый.