Никто никогда не увидел больше Боксера. Через три дня было объявлено, что он скончался в больнице, окруженный наивысшим вниманием и заботой, какие когда-либо выпадали на долю лошади. Новость принес Визгун, уверявший, что присутствовал при последних часах жизни Боксера.

— Я в жизни не видел более трогательного зрелища, — хрюкал Визгун, смахивая слезу. — Я был с ним до самого конца. И перед смертью, уже теряя голос, он прошептал мне на ухо: «Единственное, о чем я сожалею, что мельница еще не достроена! Вперед, товарищи! — шептал он мне. — Вперед, к победе Энимализма! Да здравствует Ферма Животных! Да здравствует Товарищ Наполеон! Наполеон — всегда прав!» — таковы были его последние слова, товарищи!

Вдруг весь облик Визгуна переменился. Он на мгновение смолк, его маленькие глазки подозрительно пометались в одну сторону, в другую — и он продолжил:

— Нам стало известно, — сказал он, — что когда Боксера увозили, кто-то распустил неумный и вредный клеветнический слух, порочащий нашу Ферму. На фургоне будто бы заметили надпись «Убой лошадей» и вообразили, что Боксера увозят на живодерню. Кто мог придумать эту глупость? Я уверен, что вы лучшего мнения о нашем обожаемом вожде, Товарище Наполеоне! — вопил Визгун возмущенно, дергая хвостиком и прыгая из стороны в сторону. — А всё это очень просто объяснить, товарищи! Раньше фургон принадлежал живодеру, который продал его хирургу-ветеринару, а тот не замазал старую надпись. Вот так возникла эта ошибка.

Животные выслушали его с большим облегчением. А когда Визгун пустился в описание дальнейших подробностей мужественного поведения Боксера на смертном одре, забот, которыми он был окружен, дорогостоящих лекарств, невзирая на цены, заказанных для него Наполеоном, последние сомнения отпали. Боксер, по крайней мере, умер счастливым; эта мысль смягчила им горечь утраты.

В следующее воскресное утро Наполеон сам появился на собрании и произнес краткую речь в память о Боксере. Вернуть останки Боксера для погребения на ферме не оказалось возможным, но он, Наполеон, велел сделать большой венок из лавра, растущего в саду, и послать его на могилу Боксера. «А еще через несколько дней, — сказал Наполеон, — свиньи устроят Боксеру торжественные поминки». Наполеон закончил свою речь напоминанием о двух знаменитых изречениях Боксера: «Я буду работать еще лучше» и «Товарищ Наполеон всегда прав». «Эти замечательные афоризмы не мешало бы накрепко усвоить всем на ферме», — сказал он.

В день, назначенный для поминок, из Виллингдона прикатил фургон бакалейщика и доставил на ферму большой деревянный ящик. Весь вечер из дома доносились звуки шумных песен, пение потом перешло во что-то, похожее на неистовую перебранку, а окончилось всё около одиннадцати часов ужасным грохотом стекол. До полудня в доме не шелохнулась ни единая душа, и на ферме решили, что свиньи, наверное, опять раздобыли где-то денег на ящик виски.

Прошло несколько лет. Годы уходили один за другим, унося с собою краткие жизни животных. Настало время, когда уже никто на ферме не помнил прежних дней до Восстания, кроме Кловер, Бенджамина, ворона Моисея и нескольких свиней.

Скончалась коза Мюриель. Расстались с жизнью Блюбель, Джесси и Пинчер. Давно не было в живых Джонса, он умер в больнице для алкоголиков на другом конце страны. Снежок был забыт совершенно. И Боксера позабыли все, кроме тех, кто когда-то дружил с ним. Кловер сильно погрузнела и одряхлела, ноги у нее не гнулись в суставах, а глаза слезились. Прошло уже два года с тех пор, как она достигла пенсионного возраста, но еще никто на ферме до сих пор не был отпущен на покой. Толки о выделении для престарелых ветеранов специального уголка на пастбище давно заглохли. Наполеон стал матерым кабаном весом с центнер. Визгун так разжирел, что с трудом разнимал заплывшие салом веки. Только старый Бенджамин почти не изменился, разве что морда слегка поседела, да со времени смерти Боксера он стал еще более угрюм и неразговорчив.

Число обитателей Фермы Животных теперь порядком возросло, хотя и не настолько, как когда-то ожидалось. Для родившихся на Ферме Восстание было всего лишь туманным преданием, воспринятым с чужих слов. Те же, кого Ферма купила в последние годы, и вовсе до своего появления здесь не слыхали ни о чем подобном. На ферме трудились три новые лошади, помимо Кловер, красивые и сильные, хорошие работяги и добрые товарищи, но уж очень глупые. В изучении алфавита ни одна из них не смогла продвинуться дальше буквы Б. Главным образом со слов Кловер, к которой они питали почти дочернее почтение, они затвердили всё, что им рассказали о Восстании и принципах Энимализма, но вряд ли многое поняли из рассказанного.

Ферма процветала, управление ею улучшилось, она даже расширилась за счет двух соседних полей, купленных у мистера Пилькингтона. Ветряная мельница была в конце концов благополучно достроена, на ферме были теперь своя собственная молотилка и сеноэлеватор, прибавилось несколько новых хозяйственных построек, Вимпер приобрел себе экипаж. Ветряная мельница, правда, не вырабатывала электроэнергию. На ней мололи кукурузу и получали от этого немалую прибыль. Возводилась ещё одна мельница. Говорили, что когда эта мельница будет достроена, заведут, наконец, и динамо-машину. Но об изобилии, которое когда-то сулил животным Снежок, о стойлах с электрическим освещением, водопроводе с горячей и холодной водой, о трехдневной рабочей неделе — больше не поминали. Наполеон отверг эти идеи как противоречащие духу Энимализма. «Истинное счастье, — говорил он, — состоит в усердном труде и умеренности».

Как-то получилось, что Ферма разбогатела, а жизнь самих животных, кроме, конечно, свиней и псов, счастливее от этого не стала. Отчасти так случилось, может быть, оттого, что свиней и псов развелось слишком много. Не то чтоб эти создания сидели без дела. Как не уставал разъяснять Визгун, организация, учет и контроль не оставляли свиньям ни минуты покоя. Большая часть этих забот была совершенно недоступна пониманию других животных, и поэтому сами они не могли принять в них участие. К примеру, Визгун говорил, что свиньи ежедневно вынуждены затрачивать неимоверные усилия на загадочные «планы» и «отчеты», «дела», «протоколы» и «докладные». Они представляли собою большие листы бумаги, которые необходимо было исписать как можно гуще, после чего их обычно сжигали в печи. Визгун говорил, что эта работа имеет чрезвычайное значение для благосостояния Фермы. Возможно, так оно и было, но, во всяком случае, никакой пищи своим собственным трудом ни свиньи, ни псы не производили, а было их много и отсутствием аппетита они никогда не страдали.

Что касается всех остальных, то жизнь их шла как всегда. Обыкновенно они терпели муки голода, спали на соломе, пили воду из луж, трудились в поле, зимой страдали от стужи, летом — от мух. Иногда те, кто постарше, напрягали свою слабую память и пытались разобраться, как они жили в первые дни после Восстания, сразу после изгнания Джонса — лучше или хуже, чем теперь. Но из этих попыток ничего не выходило. Им не с чем было сравнивать свое теперешнее житье, не с чем было иметь дело, кроме сводок Визгуна, которые неизменно свидетельствовали о неуклонном росте благосостояния. Животные сошлись на том, что вопрос этот неразрешим, да и времени думать над такими вещами у них было немного. Только старый Бенджамин был уверен, что помнит каждый, самый незначительный эпизод в своей долгой жизни и знает, что никогда не было — да и не могло быть — как-то особенно лучше или хуже. «Голод, лишения и разочарования, — говорил он, — это неизменные спутники нашей жизни».

И все-таки животные никогда не расставались с надеждой. Мало того, они гордились тем, что являются гражданами Фермы Животных, сознавая это своей привилегией, и ни на миг не теряли этого сознания. Они были единственной фермой во всей стране — во всей Англии! — которая принадлежала животным и которой управляли животные. Даже самые младшие, даже новички, купленные Фермой за тридевять земель, не переставали восхищаться этим. И когда они слышали праздничный салют, видели, как развевается зеленый стяг на флагштоке, сердца их вновь переполнялись неизбывной гордостью, и они пускались в воспоминания о славных героических днях изгнания Джонса, о создании Семи Заповедей или о великой Битве, где были побиты двуногие захватчики. Они не оставили ни одну из своих старых грез. Они все еще верили, что настанет день, когда нога Человека не будет ступать по зеленым полям Англии, они верили в Республику Животных, предсказанную Майором. Когда-нибудь всё это будет, возможно, не скоро, возможно, не при жизни нынешнего поколения, но будет. Даже «Всех Животных Британии», видимо, втайне пели — то тут, то там. Во всяком случае, каждый на ферме знал мотив этого гимна, хотя никто не осмелился бы запеть его вслух. Пусть жизнь их была тяжела, пусть не все их чаяния исполнились, но все-таки они не такие, как все. Если они голодают, то не потому, что содержат двуногих тиранов. Если труд их и тяжел, работают они, в конце концов, на себя. Никто из них не ходит на задних лапах. Ни одно животное не называет другое животное «хозяин». Все животные равны.