Метров через пятьдесят он оглянулся.
The street was not crowded, but already he could not distinguish her.
Народу было мало, но узнать ее он уже не мог.
Any one of a dozen hurrying figures might have been hers.
Всего несколько человек торопливо двигались по улице, и любой из них сошел бы за Джулию.
Perhaps her thickened, stiffened body was no longer recognizable from behind.
Ее раздавшееся, огрубевшее тело, наверное, нельзя было узнать сзади.
'At the time when it happens,' she had said, 'you do mean it.'
"Когда это происходит, -- сказала она, -желание у тебя именно такое".
He had meant it.
И у него оно было.
He had not merely said it, he had wished it.
Он не просто сказал так, он этого хотел.
He had wished that she and not he should be delivered over to the—
Он хотел, чтобы ее, а не его отдали...
Something changed in the music that trickled from the telescreen.
В музыке, лившейся из телекрана, что-то изменилось.
A cracked and jeering note, a yellow note, came into it.
Появился надтреснутый, глумливый тон, желтый тон.
And then--perhaps it was not happening, perhaps it was only a memory taking on the semblance of sound--a voice was singing:
А затем -- может быть, этого и не было на самом деле, может быть, просто память оттолкнулась от тонального сходства -- голос запел:
'Under the spreading chestnut tree I sold you and you sold me—'
Под развесистым каштаном Продали средь бела дня -- Я тебя, а ты меня...
The tears welled up in his eyes.
У него навернулись слезы.
A passing waiter noticed that his glass was empty and came back with the gin bottle.
Официант, проходя мимо, заметил, что стакан его пуст, и вернулся с бутылкой джина.
He took up his glass and sniffed at it.
Он поднял стакан и понюхал.
The stuff grew not less but more horrible with every mouthful he drank.
С каждым глотком пойло становилось не менее, а только более отвратительным.
But it had become the element he swam in.
Но оно стало его стихией.
It was his life, his death, and his resurrection.
Это была его жизнь, его смерть и его воскресение.
It was gin that sank him into stupor every night, and gin that revived him every morning.
Джин гасил в нем каждый вечер последние проблески мысли и джин каждое утро возвращал его к жизни.
When he woke, seldom before eleven hundred, with gummed-up eyelids and fiery mouth and a back that seemed to be broken, it would have been impossible even to rise from the horizontal if it had not been for the bottle and teacup placed beside the bed overnight.
Проснувшись -- как правило, не раньше одиннадцати ноль-ноль -- со слипшимися веками, пересохшим ртом и такой болью в спине, какая бывает, наверно, при переломе, он не мог бы даже принять вертикальное положение, если бы рядом с кроватью не стояла наготове бутылка и чайная чашка.
Through the midday hours he sat with glazed face, the bottle handy, listening to the telescreen.
Первую половину дня он с мутными глазами просиживал перед бутылкой, слушая телекран.
From fifteen to closing-time he was a fixture in the Chestnut Tree.
С пятнадцати часов до закрытия пребывал в кафе "Под каштаном".
No one cared what he did any longer, no whistle woke him, no telescreen admonished him.
Никому не было дела до него, свисток его не будил, телекран не наставлял.
Occasionally, perhaps twice a week, he went to a dusty, forgotten-looking office in the Ministry of Truth and did a little work, or what was called work.
Изредка, раза два в неделю, он посещал пыльную, заброшенную контору в министерстве правды и немного работал -- если это можно назвать работой.
He had been appointed to a sub-committee of a sub-committee which had sprouted from one of the innumerable committees dealing with minor difficulties that arose in the compilation of the Eleventh Edition of the Newspeak Dictionary.
Его определили в подкомитет подкомитета, отпочковавшегося от одного из бесчисленных комитетов, которые занимались второстепенными проблемами, связанными с одиннадцатым изданием словаря новояза.
They were engaged in producing something called an Interim Report, but what it was that they were reporting on he had never definitely found out.
Сейчас готовили так называемый Предварительный доклад, но что им предстояло доложить, он в точности так и не выяснил.
It was something to do with the question of whether commas should be placed inside brackets, or outside.
Какие-то заключения касательно того, где ставить запятую -- до скобки или после.
There were four others on the committee, all of them persons similar to himself.
В подкомитете работали еще четверо, люди вроде него.
There were days when they assembled and then promptly dispersed again, frankly admitting to one another that there was not really anything to be done.
Бывали дни, когда они собирались и почти сразу расходились, честно признавшись друг другу, что делать им нечего.
But there were other days when they settled down to their work almost eagerly, making a tremendous show of entering up their minutes and drafting long memoranda which were never finished--when the argument as to what they were supposedly arguing about grew extraordinarily involved and abstruse, with subtle haggling over definitions, enormous digressions, quarrels--threats, even, to appeal to higher authority.
Но случались и другие дни: они брались за работу рьяно, с помпой вели протокол, составляли длинные меморандумы -- ни разу, правда, не доведя их до конца -- и в спорах по поводу того, о чем они спорят, забирались в совершенные дебри, с изощренными препирательствами из-за дефиниций, с пространными отступлениями -- даже с угрозами обратиться к начальству.
And then suddenly the life would go out of them and they would sit round the table looking at one another with extinct eyes, like ghosts fading at cock-crow.
И вдруг жизнь уходила из них, и они сидели вокруг стола, глядя друг на друга погасшими глазами, -- словно привидения, которые рассеиваются при первом крике петуха.
The telescreen was silent for a moment.
Телекран замолчал.
Winston raised his head again.
Уинстон снова поднял голову.
The bulletin!
Сводка?
But no, they were merely changing the music.
Нет, просто сменили музыку.
He had the map of Africa behind his eyelids.
Перед глазами у него стояла карта Африки.
The movement of the armies was a diagram: a black arrow tearing vertically southward, and a white arrow horizontally eastward, across the tail of the first.
