Winston turned round abruptly.
Уинстон резко повернулся.
He had set his features into the expression of quiet optimism which it was advisable to wear when facing the telescreen. He crossed the room into the tiny kitchen.
Он придал лицу выражение спокойного оптимизма, наиболее уместное перед телекраном, и прошел в другой конец комнаты, к крохотной кухоньке.
By leaving the Ministry at this time of day he had sacrificed his lunch in the canteen, and he was aware that there was no food in the kitchen except a hunk of dark-coloured bread which had got to be saved for tomorrow's breakfast.
Покинув в этот час министерство, он пожертвовал обедом в столовой, а дома никакой еды не было -- кроме ломтя черного хлеба, который надо было поберечь до завтрашнего утра.
He took down from the shelf a bottle of colourless liquid with a plain white label marked VICTORY GIN.
Он взял с полки бутылку бесцветной жидкости с простой белой этикеткой: "Джин Победа".
It gave off a sickly, oily smell, as of Chinese rice-spirit.
Запах у джина был противный, маслянистый, как у китайской рисовой водки.
Winston poured out nearly a teacupful, nerved himself for a shock, and gulped it down like a dose of medicine.
Уинстон налил почти полную чашку, собрался с духом и проглотил, точно лекарство.
Instantly his face turned scarlet and the water ran out of his eyes.
Лицо у него сразу покраснело, а из глаз дотекли слезы.
The stuff was like nitric acid, and moreover, in swallowing it one had the sensation of being hit on the back of the head with a rubber club.
Напиток был похож на азотную кислоту; мало того: после глотка ощущение было такое, будто тебя огрели по спине резиновой дубинкой.
The next moment, however, the burning in his belly died down and the world began to look more cheerful.
Но вскоре жжение в желудке утихло, а мир стал выглядеть веселее.
He took a cigarette from a crumpled packet marked VICTORY CIGARETTES and incautiously held it upright, whereupon the tobacco fell out on to the floor.
Он вытянул сигарету из мятой пачки с надписью "Сигареты Победа", по рассеянности держа ее вертикально, в результате весь табак из сигареты высыпался на пол.
With the next he was more successful.
Со следующей Уинстон обошелся аккуратнее.
He went back to the living-room and sat down at a small table that stood to the left of the telescreen.
Он вернулся в комнату и сел за столик слева от телекрана.
From the table drawer he took out a penholder, a bottle of ink, and a thick, quarto-sized blank book with a red back and a marbled cover.
Из ящика стола он вынул ручку, пузырек с чернилами и толстую книгу для записей с красным корешком и переплетом под мрамор.
For some reason the telescreen in the living-room was in an unusual position.
По неизвестной причине телекран в комнате был установлен не так, как принято.
Instead of being placed, as was normal, in the end wall, where it could command the whole room, it was in the longer wall, opposite the window.
Он помещался не в торцовой стене, откуда мог бы обозревать всю комнату, а в длинной, напротив окна.
To one side of it there was a shallow alcove in which Winston was now sitting, and which, when the flats were built, had probably been intended to hold bookshelves.
Сбоку от него была неглубокая ниша, предназначенная, вероятно, для книжных полок, -- там и сидел сейчас Уинстон.
By sitting in the alcove, and keeping well back, Winston was able to remain outside the range of the telescreen, so far as sight went.
Сев в ней поглубже, он оказывался недосягаемым для телекрана, вернее, невидимым.
He could be heard, of course, but so long as he stayed in his present position he could not be seen.
Подслушивать его, конечно, могли, но наблюдать, пока он сидел там, -- нет.
It was partly the unusual geography of the room that had suggested to him the thing that he was now about to do.
Эта несколько необычная планировка комнаты, возможно, и натолкнула его на мысль заняться тем, чем он намерен был сейчас заняться.
But it had also been suggested by the book that he had just taken out of the drawer.
Но кроме того, натолкнула книга в мраморном переплете.
It was a peculiarly beautiful book.
Книга была удивительно красива.
Its smooth creamy paper, a little yellowed by age, was of a kind that had not been manufactured for at least forty years past.
Гладкая кремовая бумага чуть пожелтела от старости -- такой бумаги не выпускали уже лет сорок, а то и больше.
He could guess, however, that the book was much older than that.
Уинстон подозревал, что книга еще древнее.
He had seen it lying in the window of a frowsy little junk-shop in a slummy quarter of the town (just what quarter he did not now remember) and had been stricken immediately by an overwhelming desire to possess it.
Он приметил ее на витрине старьевщика в трущобном районе (где именно, он уже забыл) и загорелся желанием купить.
Party members were supposed not to go into ordinary shops ('dealing on the free market', it was called), but the rule was not strictly kept, because there were various things, such as shoelaces and razor blades, which it was impossible to get hold of in any other way.
Членам партии не полагалось ходить в обыкновенные магазины (это называлось "приобретать товары на свободном рынке"), но запретом часто пренебрегали: множество вещей, таких, как шнурки и бритвенные лезвия, раздобыть иным способом было невозможно.
He had given a quick glance up and down the street and then had slipped inside and bought the book for two dollars fifty.
Уинстон быстро оглянулся по сторонам, нырнул в лавку и купил книгу за два доллара пятьдесят.
At the time he was not conscious of wanting it for any particular purpose.
Зачем -- он сам еще не знал.
He had carried it guiltily home in his briefcase.
Он воровато принес ее домой в портфеле.
Even with nothing written in it, it was a compromising possession.
Даже пустая, она компрометировала владельца.
The thing that he was about to do was to open a diary.
Намеревался же он теперь -- начать дневник.
This was not illegal (nothing was illegal, since there were no longer any laws), but if detected it was reasonably certain that it would be punished by death, or at least by twenty-five years in a forced-labour camp.
Это не было противозаконным поступком (противозаконного вообще ничего не существовало, поскольку не существовало больше самих законов), но если дневник обнаружат, Уинстона ожидает смерть или, в лучшем случае, двадцать пять лет каторжного лагеря.
Winston fitted a nib into the penholder and sucked it to get the grease off.
