Вас сотрут и в прошлом и в будущем.
You will never have existed.'
Будет так, как если бы вы никогда не жили на свете.
Then why bother to torture me? thought Winston, with a momentary bitterness.
-- Зачем тогда трудиться, пытать меня? -- с горечью подумал Уинстон.
O'Brien checked his step as though Winston had uttered the thought aloud.
О'Брайен прервал свою речь, словно Уинстон произнес это вслух.
His large ugly face came nearer, with the eyes a little narrowed.
Он приблизил к Уинстону большое уродливое лицо, и глаза его сузились.
'You are thinking,' he said, 'that since we intend to destroy you utterly, so that nothing that you say or do can make the smallest difference--in that case, why do we go to the trouble of interrogating you first?
-- Вы думаете, -- сказал он, -- что раз мы намерены уничтожить вас и ни слова ваши, ни дела ничего не будут значить, зачем тогда мы взяли на себя труд вас допрашивать?
That is what you were thinking, was it not?'
Вы ведь об этом думаете, верно?
'Yes,' said Winston.
-- Да, -- ответил Уинстон.
O'Brien smiled slightly.
О'Брайен слегка улыбнулся.
' You are a flaw in the pattern, Winston.
-- Вы -- изъян в общем порядке, Уинстон.
You are a stain that must be wiped out.
Вы -- пятно, которое надо стереть.
Did I not tell you just now that we are different from the persecutors of the past?
Разве я не объяснил вам, чем мы отличаемся от прежних карателей?
We are not content with negative obedience, nor even with the most abject submission.
Мы не довольствуемся негативным послушанием и даже самой униженной покорностью.
When finally you surrender to us, it must be of your own free will.
Когда вы окончательно нам сдадитесь, вы сдадитесь по собственной воле.
We do not destroy the heretic because he resists us: so long as he resists us we never destroy him.
Мы уничтожаем еретика не потому, что он нам сопротивляется; покуда он сопротивляется, мы его не уничтожим.
We convert him, we capture his inner mind, we reshape him.
Мы обратим его, мы захватим его душу до самого дна, мы его переделаем.
We burn all evil and all illusion out of him; we bring him over to our side, not in appearance, but genuinely, heart and soul.
Мы выжжем в нем все зло и все иллюзии; он примет нашу сторону -- не формально, а искренне, умом и сердцем.
We make him one of ourselves before we kill him.
Он станет одним из нас, и только тогда мы его убьем.
It is intolerable to us that an erroneous thought should exist anywhere in the world, however secret and powerless it may be.
Мы не потерпим, чтобы где-то в мире существовало заблуждение, пусть тайное, пусть бессильное.
Even in the instant of death we cannot permit any deviation.
Мы не допустим отклонения даже в миг смерти.
In the old days the heretic walked to the stake still a heretic, proclaiming his heresy, exulting in it.
В прежние дни еретик всходил на костер все еще еретиком, провозглашая свою ересь, восторгаясь ею.
Even the victim of the Russian purges could carry rebellion locked up in his skull as he walked down the passage waiting for the bullet.
Даже жертва русских чисток, идя по коридору и ожидая пули, могла хранить под крышкой черепа бунтарскую мысль.
But we make the brain perfect before we blow it out.
Мы же, прежде чем вышибить мозги, делаем их безукоризненными.
The command of the old despotisms was
Заповедь старых деспотий начиналась словами:
"Thou shalt not".
"Не смей".
The command of the totalitarians was
Заповедь тоталитарных:
"Thou shalt".
"Ты должен".
Our command is "THOU ART".
Наша заповедь: "Ты есть".
No one whom we bring to this place ever stands out against us.
Ни один из тех, кого приводят сюда, не может устоять против нас.
Everyone is washed clean.
Всех промывают дочиста.
Even those three miserable traitors in whose innocence you once believed--Jones, Aaronson, and Rutherford--in the end we broke them down.
Даже этих жалких предателей, которых вы считали невиновными -- Джонса, Аронсона и Резерфорда -- даже их мы в конце концов сломали.
I took part in their interrogation myself.
Я сам участвовал в допросах.
I saw them gradually worn down, whimpering, grovelling, weeping--and in the end it was not with pain or fear, only with penitence.
Я видел, как их перетирали, как они скулили, пресмыкались, плакали -- и под конец не от боли, не от страха, а только от раскаяния.
By the time we had finished with them they were only the shells of men.
Когда мы закончили с ними, они были только оболочкой людей.
There was nothing left in them except sorrow for what they had done, and love of Big Brother.
В них ничего не осталось, кроме сожалений о том, что они сделали, и любви к Старшему Брату.
It was touching to see how they loved him.
Трогательно было видеть, как они его любили.
They begged to be shot quickly, so that they could die while their minds were still clean.'
Они умоляли, чтобы их скорее увели на расстрел, -- хотели умереть, пока их души еще чисты.
His voice had grown almost dreamy.
В голосе его слышались мечтательные интонации.
The exaltation, the lunatic enthusiasm, was still in his face.
Лицо по-прежнему горело восторгом, ретивостью сумасшедшего.
He is not pretending, thought Winston, he is not a hypocrite, he believes every word he says.
Он не притворяется, подумал Уинстон; он не лицемер, он убежден в каждом своем слове.
What most oppressed him was the consciousness of his own intellectual inferiority.
Больше всего Уинстона угнетало сознание своей умственной неполноценности.
He watched the heavy yet graceful form strolling to and fro, in and out of the range of his vision.
О'Брайен с тяжеловесным изяществом расхаживал по комнате, то появляясь в поле его зрения, то исчезая.
O'Brien was a being in all ways larger than himself.
О'Брайен был больше его во всех отношениях.
There was no idea that he had ever had, or could have, that O'Brien had not long ago known, examined, and rejected.
Не родилось и не могло родиться в его головы такой идеи, которая не была бы давно известна О'Брайену, взвешена им и отвергнута.
