– И сколько же туда ходу?

– Стадухин говорит, с добрыми вожами меньше чем за месяц доберешься.

– А море там есть?

– Вроде и так, да зачем тебе? – не понял Архип.

– Вон Данила Колмогор кочами зовет в те края идти. Слышь, Данила! – Алексей заговорил громче. – Архип тоже про море на востоке знает!

– Да зачем море? – зашипел Архип, косясь на Данилу.

– Кочами туда хочет добраться, не худо было бы… – улыбался купец.

– Ну, как знаешь, Свешниковы – купцы известные, потому тебе предложил. Выгоды надежные, а морем – одна колгота!

Но Свешников, похваливая хозяйку, уже занялся пирогом.

Вышли на улицу и толпой двинулись к берегу. Евсей Кокора остановился, придерживая Данилу:

– Какие же у тебя дела за Оленьком?

– Обычные. – Данила не ожидал вопроса, совсем о другом думал. – Тунгусов ясачить да таможенную избу ставить…

– Туда под смертной казнью запрещено ходить! Зачем там изба?

– Это ты Урасова спрашивай.

– Может, он морской путь на запад хочет открыть? – Кокора сверлил взглядом пятидесятника. – К Руси короче дороги не придумать!

– А таймырский нос?

– Вот и я о нем! Не туда ли он тебя шлет?!

– Бог с тобой, Урасов и моря-то никогда не видел…

– Оно и к лучшему, пойдем!

Зашагали, догоняя ушедших.

– Льды на таймырском носу самые трудные… – Евсей крякнул вроде и с досадой, но и с чертями в глазах. – Мы с Елисеем Бузой пробовали там пробиться, полыньей шли, но льды не дали… Можно было голоменью[49] их обойти, да морозы встали, время позднее было, мы и отступились. – Евсей снова остановился, прищурился на Данилу. – А люди там ходили! Я избы на таймырском берегу видел, карбасы разбитые! Кабы ту дорогу понять, можно отсюда прямо в Холмогоры бегать!

Данила слушал внимательно, но помалкивал.

– Ты с Белого моря в Обскую губу, в Мангазею ходил?

– Ходил.

– И я ходил, с добрыми ветрами за полтора месяца добегали, в одно лето успевали вернуться… Может, от Обской губы сюда, на Лену, не так и далеко. Никто ведь не мерил! – Он помолчал и добавил, доверительно глядя в глаза Даниле: – Чтоб вокруг Таймыра путь проведать, надо несколько добрых кочей снарядить и выходить, как только море даст.

– На востоке много нынче народу? – перебил его Данила.

– Что на базаре в воскресенье… В прошлом году Мишка Стадухин дальше Индигирки морским берегом посунулся, да льды не пустили, теперь опять полезет… Две недели, как ушли отсюда в три коча.

– И куда же он? – спросил Данила, вцепившись взглядом в Кокору.

– Все туда же, на Индигирке народу уже как тараканов в ларе, и все Колымой грезят. Мишка звал с собой, да я не люблю толпой ходить.

– Урасов на Колыму одному Мишке Стадухину отпускную грамоту дал… – Данила слегка растерянно и недоверчиво косился на Кокору.

– Хэх, – задорно ощерился Евсей, – а то ты не знаешь, как бывает! А тебе чего там?

Данила не ответил, дернул неопределенно плечом. Двинулись к берегу. То, что рассказывал Евсей, было словно обухом по голове. Будто выстроил себе дом на отшибе, вымел, вычистил, пришел заселяться, а там полно пьяных ярыжек. Шагал, не чуя земли под ногами, – год назад, когда он попросил Урасова об отпускной грамоте, о далекой Колыме в Якутском никто не знал… Вскоре немного успокоился: Евсей сам шел в те края, мог и наврать.

Острог остался позади, возле бань на берегу курьи стоял громкий говор и гогот.

– Промышленники гуляют, – кивнул на бани Кокора. – В прошлом году Клим Выдра девять сороков соболей с Индигирки привез, да все и пропил, и оружие, и собак. Иноземцы – те еще дурнее, баб и детей пропивают. Архип уже по тридцать пять рублей за ведро горячего вина берет!

– Я слышал, воеводское вино… – машинально, все думая о своем, сказал Данила.

– Да тут все торгуют, креста на них нет!

Третий день стояли, ждали Кокору с его промышленниками. Те грузили в кочи промысловый запас, к берегу то и дело подъезжали телеги: мука, соль, веревки и холсты на паруса, лыжи, сети, котлы, зимняя одежда и постели, бочонки с порохом, свинец, нарты, собаки.

Вечерами в торговых банях гульбище разгоралось заново. Потому и грузились так долго, не остановить было мужиков, уходивших на год и на два на дальние реки. Пьяные иноземцы спали возле своих оленей, кто в нартах, а кто и прямо на земле.

Колмогоровские казаки ушли гулять в первый вечер, а вернулись только утром через две ночи. Сидели у костра на берегу, варили что-то в котле и похмелялись – Иван Лыков выдал им по полчарки полечиться. Помаленьку пришли в себя, рожи раскраснелись, заговорили громче, посмеиваясь друг над другом и над собой, подсчитывали убытки, денег ни у кого много и не было, теперь вовсе не осталось, по мелочи кое-какие вещи пропили. Васята Рыжий, знавший за собой этот грех, но малодушно примкнувший к казакам, не похмелялся, сидел бледный и потный рядом с Иваном и время от времени ходил зачерпнуть из речки.

– Я бы не пошел, – оправдывался Васята, глядя на Ивана мутными и глупыми похмельными глазами, – да Михайла-кузнец здесь, в Жиганском, остается, ну и выпили на прощанье. – Он ткнул пальцем в костер. – Тут сидели… Михайла да Савва, втроем.

– И Савва пил? – спросил Иван.

– Пил, а чего? – не понял Васята.

– Да где же он?

– Не знаю, с нами на гульбище его не было.

Иван завертел обеспокоенно головой: он давно не видел Савву, за делами и забыл про мальца.

– Может, у бабешки какой распутной, их тут хватает, возле бани теперь трутся. Юшка Пьянов одну все с собой уговаривал.

– Он что же, напился?

– А как же? Юшка – дюже гораздый до вина!

– Да нет, Савва-толмач? Он-то где?

– Савва с Михайлой ушел, сумы его понесли в острог, а я в баню к мужикам подался.

– Где же ночевал?

– Гуляли всю ночь, потом… не помню… В избе какой-то в повалуше проснулись.

– О-хо-хо… – вздохнув, перекрестился Иван. – Двое вон до смерти догулялись.

– То иноземцы… – с пьяным равнодушием кивнул плотник.

– Про иноземцев не знаю, а двух мужиков околевших видел, говорят, промышленники.

Васята кивнул согласно и, пошатываясь, пошел к воде, напился, другую чарку вылил себе на голову. Вино у казаков кончилось, пьяно посматривали на доброго десятника.

– Дай три рубля, Иван! – Фома Черкас сверлил Лыкова единственным нетрезвым глазом.

– Всё, спать ложитесь! Три рубля! Годовое жалованье твое, Фома!

– Знаю, а ты дай! Кабалу на себя напишу в десять рублей! Соболями отдам!

– Данила сказал, кого еще возле бани увидит, на цепь посадит.

– Иван, выручай! Не то крест пропью! – не отставал Черкас.

– Фома, ты Данилу знаешь: разрешил погулять, будьте довольны. Савву-толмача никто не видел?

Мужикам, однако, было не до Саввы, подобрали армяки, сняли котел с варевом и, пошатываясь, потянулись на коч, там можно было покурить, никого не опасаясь.

Савву Иван нашел в кузне. Михайла за эти дни осмотрел пушки, две разорвало совсем, пороху дуром переложили, когда палили в именины царя, их уже не починить было, а одну наладил. Кузнеца в Жиганском давно не было, дел накопилось, казаки и промышленники несли для поправки оружие огневого боя, копья и помятые куяки, а больше просили разных наконечников для стрел.

– Еле нашел тебя, Савва! Ты что же тут… – Иван запнулся на входе в кузню за какую-то железяку. – Здорово, Михайла! Бог в помочь!

Савва стоял у окна, макал перо в чернильницу и писал в небольшой книжице. Поднял на Ивана приветливый, чуть глуповатый взгляд.

– Чего здесь-то? – присматривался Иван, до него не доходило, чем так доволен чертежник.

Михайла осторожно, стараясь не нарушить собранный, но не заклепанный замок, отложил пищаль в сторону и взял трубку.

– Савва тут с тунгусами и якутами, как мы с тобой, разговаривает. Они его за своего принимают! – добродушно щерился Михайла. – Железки мне несут, а он их про реки расспрашивает.