Вроде и шептал ей в ухо, но так, чтоб все слышали. Мужики щерились над затейником. Настасья не реагировала, спокойно помешивала в котле. Лицо смуглое, скуластое, глаза узкие, по-своему красивые и строгие, она была на полголовы выше мужа-десятника, да и выглядела крепче. Настасья была тунгуска, взята в ясырки еще подростком где-то на Енисее и так и выросла толмачкой среди людей с далекой Руси. Сколько ей лет, сам Семен не знал, но с виду не больше тридцати.

– Семен проснется, он те, Юшка, рыло-то начистит! – подначивал кто-то.

– А я что, я руками не трогаю, правда, Настасья? У нас с ней все по любви будет! Ты ведь крещеная? Ну вот, никакого греха!

– Как пустая собака брешешь… – добродушно качнула головой Настасья, сняла закипевший котел и стала спускаться внутрь.

– Ну все, уела! – Юшка довольный сел на чурбачок. – Как про грех услышала, так все и поняла.

– Ее Сенька у попа сторговал, она прежде с попом жила, может, и девчонка-то от него, а ты озоруешь, – разъяснил спокойно Фома Черкас.

Казаков у Данилы Колмогора было четверо. Фома был одноглазый – самый старый, за пятьдесят, погулявший на Дону, на Волге, не один раз и в Туретчине, повидавший многое, как это и положено казакующей разбойничьей душе. За участие в бунтах был сослан в Сибирь и тут записан в цареву службу – якутским казаком. Юшка Пьянов, напротив, самый молодой, пришел на Лену с последней партией служилых, таков же и Маня Кишка – говорливый, всё и всех знающий и любящий поспать. Четвертым казаком в отряде Колмогора состоял Никита Устьянец, этот служил в Якутском со дня основания острога. Пришел он с казачьим сотником Петром Бекетовым, пережил не одно нападение иноземцев и сам во многих походах участвовал. Никита был молчаливый, невероятной силы, бесстрашный и умелый в драке. На левой руке у него были отморожены три пальца, но это ему никак не мешало, и кулак его оттого меньше не казался.

Два промысловика, Григорий Ворона, пятидесяти лет, и Трофим Малек, этому и тридцати не исполнилось, собирались сесть вместе на соболевой речке, какая глянется. Общего меж ними мало чего было, даже и разговаривали редко, но Ворона, от жадности захватить на двоих нетронутые угодья, уговорил молодого Трофима ехать вдвоем. Был еще Устин Петров, крепкий умелый мужик пятидесяти пяти лет. Гулящий человек, ребенком без родителей попавший в Сибирь и проживший здесь всю жизнь, никогда не служа. С Данилой он пошел без найма, то есть на своих харчах, держался независимо, и, хоть согласился быть в отряде весь поход и вместе вернуться в Якутский, Данила опасался, что Устин может отпасть раньше. С торговыми уйти, куда ему больше понравится, или сесть где-то на промысел. Темная лошадь был этот Устин.

Юшка Пьянов, поев каши, подсел к дремавшему Устьянцу.

– Ну что, брат Никита… Спишь, что ли? Я про иноземцев хотел спросить…

Никита открыл глаза, сел, позевывая, и стал развязывать кисет. После Якутского народ перестал таиться. Курили в свое удовольствие, свободно.

– Я лесных, диких-то людей еще ни разу не встречал. Все думал, иноземцы, мол, и ростом, и умом, как дети, а по дороге с Руси на них насмотрелся – здоровы, и скота у них много, только по-нашему плохо калякают. Казаки в Илимском баяли, если, мол, совсем в дикие места заберешься – котел медный ставь, иноземцы его полный соболями набьют! Котел – им, соболей – тебе! Не брехали?

– Не знаю такого.

– Я два котла взял, еще одекуя разного фунт.

– Ну взял и взял… – Никита сходил к очагу, достал уголек и раскурил трубочку.

– Как же мы у них соболей-то наменяем? Верст уж двести проплыли, а ни единой души по берегу – такого я еще не видывал. Чего они прячутся?

Никита равнодушно слушал пустые расспросы Юшки. Все новоприбранные про то же спрашивали.

– Ты мне добром разъясни, вот придем к иноземцам, а я и не знаю ничего. Объегорят меня тунгусы?

– Не объегорят, – подумав, ответил Никита.

– Чего это?

– У них врать не водится. Простые!

– Вот те на! А как же… А хитро торгуются?

– Теперь уж стали понимать, что к чему, но по-нашему не плутуют, у них это грех большой. – Никита задумчиво покуривал. – Сначала ясак собираешь, поминки на воеводу, потом… Если десятник жадный, прежде сам все у них перетрясет, а тогда уж ты… Чего-то, да урвешь!

– А если совсем без начальства? Идем мы с тобой лесом, а там иноземцы сидят… Ни десятника, никого?

Никита глядел, не понимая.

– К примеру, если нож ему подать, он сколько соболей достанет?

– Какой нож. За плохой ничего не даст, а если глянется, то и соболя, и двух можно взять.

– У меня ножи добрые, по семи копеек брал. Если два соболя дадут, то это рубля три-четыре. Так?

– Какие соболя, может, и так.

– Хорошо. – По лицу Юшки, однако, видно было, что он ждал больших барышей. Задумался, лоб наморщил. – Как же иные с полной мошной возвращаются? Ты вот на Юдому ходил с Данилой, много привез? – Он перешел на шепот: – Я никому не скажу!

Никита молчал – то ли вспоминал, то ли не хотел говорить. Наконец взгляд его просветлел какой-то приятной мыслью:

– Хорошо вышло, врать не буду, но и подраться пришлось. Кабы не Колмогор, много могли бы взять, якуты наших людей переранили, ну и разбежались от такой вины, одни бабы остались – бери не хочу.

– Чего же вы?

– Говорю тебе, Данила бесчестного грабежа не любит.

– Так сам сказал, переранили вас много?

– А как же, якуты, они в драке тоже не ребята малые. Да в своих еще местах! Сначала подрались, потом помирились. Данила с ними три дня калякал – они снова под ясак подошли. Под государеву руку, получается, – тут уж их не тронь! Государевы подданные!

– Где же вы соболей-то взяли?

– Так помирились же, меняться стали, они и отступных принесли за раны наши, все по совести вышло.

– Тунгусы, говорят, хуже. Злые?

– Да нет, тунгусы помягче будут… – Никита задумался, дернул плечом. – Да все такие же мужики, как мы с тобой. Только у нас ружья да куяки на груди… Ну и хитрее мы в драке, оно ясно.

– Рублей хоть на пятьдесят привез?

– Ну их считать, бабе дал, ну и вина вволю попили, чего об этом?

Юшка сидел, сосредоточенно соображая, вздохнул от непростых дум:

– Может, мне в промышленники податься, коли соболя так много?

– Теперь уж поздно, раз в казаки записался. Беглым будешь считаться, поймают – шкуру кнутом спустят, соболей в казну заберут и в казаках оставят.

– Беглый-то что, я всю жизнь беглый, – отмахнулся Юшка. – Взять бы пару сороков соболей и к Руси уйти!

– Так таможни на каждом волоке – где проезжая грамотка от целовальника? Где клеймы на соболях?

– Неужто путей мимо нет?

– Есть, как нет, но один не осилишь.

Юшка напряженно молчал.

– Вот оно как – у воды, да не напьешься. На Руси-то грезят: соболи, соболи, а тут…

– А ты чего же беглый?

Юшка все качал головой, пребывая в сомнениях. Очнулся. Глянул на Никиту.

– Всю жизнь, говоришь, беглый? – повторил вопрос Никита.

– Мне пятнадцать лет было, отец за свои долги отдал на год крестьянину в холопы. Тот работой так теснил, что мы с одним парнишкой сговорились и сошли куда глаза глядят. До Великого Устюга добрели, там я с голоду сам на себя купцу кабалу дал на время, да с его дочкой спутался, а он узнал, я опять ушел в чем был! А про дальние края уже много слышал, дорога в Сибирь как раз через Устюг идет. С крестьянами захребетником до Тюмени добрался, их на пашню там сажали… – Он задумался, почесывая негустую бородку. – Всякое было, записался вот в казаки в Якутск. Из-за этих соболей, получается. Все вижу, как к отцу являюсь в кафтане, серебром шитом, сапоги из сафьяна с пряжками, как у иностранцев, шапка соболья. Да денег ему мошну на лавку, а сам в ноги: прости, мол, тятя, Христа ради!

– Все так грезят… – Никита вытряс в ладонь сгоревший табак. – А тут воли хлебнут, да и остаются. Мало кто из Сибири возвращается.

– Я бы ушел! С деньгами-то! – Юшка опять заговорил тише. – Возьми одного соболя по два рубля, значит, мне надо соболей полсотни. На Русь всяко рублей пятьдесят принесу. Добрый двор с амбарами, с баней и пасекой поставить, самое большое, – десять рублей, две коровы – четыре рубля, три коня да кобыла – пятнадцать, овец десяток – рупь, всякого пашенного завода еще на три рубля… Ну! Еще и с дружками погулять останется, так ведь? Думаю, лучше соболями нести, на Руси они дороже.