– Потрясающе, Дэйв, – говорю я слегка панибратски, несмотря на то что в животе у меня взбивается коктейль из обожания и ненависти.

– Немножко многовато взял земли, но в целом так и надо, – говорит он. – Я ведь не напрягался и не кряхтел?

– Нет, Дэйв.

Начинается обычное перечисление моих ошибок.

– Я ведь не поднимал голову, не замирал в верхней точке замаха и не заваливался вперед?

– Нет, Дэйв, нет.

– Ну раз так, то какие проблемы? Давай покажи мне, как правильно.

Я принимаю стойку, медленно отвожу клюшку назад, в ее верхней точке мое зрение затуманивается, а мои суставы и связки закручиваются, как стайка соловьев. Я бью по мячу. Из-под моих ног бесполезно выскакивает облачко пыли и резины от тренировочного коврика.

– Ударил в землю до мяча, – быстро говорю я.

После определенного количества уроков лексика сама собой устаканивается. Мне кажется, что процесс обучения – это в основном самоанализ. Я где-то прочитал, что тренер является не более чем катализатором, вытянутым случайным образом по жребию.

Он постоянно носит забавную мягкую шляпу, и его тяжелое тело как бы выпадает из нее. У него покатые плечи, висящие руки, слегка отвисающий живот и согнутые колени, и все это спускается вниз к его ботинкам, всегда идеально чистым и крепким, как кирпичи. Они черные с белым, прошиты строчкой барокко, язык с оборочками прикрывает шнурки, а шипы на подошвах чисты, как зубы крокодила. Он смотрит на меня почти с интересом. Зрачки у него небольшие, сточенные годами концентрирования на мяче.

– Расcлабьтесь, – говорит он мне.

Это мне нравится. Меня охватывает чувство благодарности, когда он снисходит до прямых указаний.

– Сделайте несколько тренировочных замахов. Вот этот вы сделали, как заржавевший механический человек. Послушайте, для игры в гольф не надо прикладывать никаких усилий.

– Может, у меня просто нет склонности к этой игре, – говорю я, хихикая и стесняясь, надеясь слегка отвлечь его легкой порцией самоунижения.

Он не отвлекается. Он говорит абсолютно бесстрастно:

– Свинг у вас хороший, когда получается.

Этим он меня воодушевляет и начинает долбить фразой за фразой:

– Вы останавливаете свинг посередине. Ваш потенциал гораздо больше. Вы, как говорится, зажаты.

– Знаю, знаю. Именно поэтому я беру эти дорогие уроки.

– Свинг, мистер Воллас. Покажите мне свинг.

Я делаю этот свинг и сразу чувствую легкий брак. Так видны пузырьки или пылинки в стекле: слишком быстро назад, в момент касания слишком много правой руки, свинг незакончен.

Тренер снимает с руки перчатку:

– Пошли на восемнадцатый грин.

Я думал, мы в пятнадцатый раз будем тренировать чипы (ограниченное и расслабленное маятниковое движение плечами), но он говорит:

– Ложитесь.

Грин твердый, но пружинистый. Этим летом команда гринкиперов[34] хорошо поливала поле в течение всего длинного периода засухи. Я с детства так не ложился на сладкую ровную траву, глядя вверх на ветки дерева, разглядывая ветку за веткой, листочек за листочком, каждый из которых неповторим в своем однообразии. В младших классах мы делали из таких листочков гербарий. Дерево это – сахарный клен. Сколько раз я пытался через него перебить, но никогда не обращал внимания на породу. Осенью его упавшие листья надо собирать с линии каждого пата[35]. Этой весной, когда на ветках только начали набухать золотистые почки, мне удалось пробить через его верхушку панчем[36] и спасти даблбоги[37].

Голос тренера, доносящийся сверху и сзади, кажется мягче, чем обычно, и даже легкая хрипотца, напоминающая нерастворившийся сахар в чашке с чаем, слегка убаюкивает. Он говорит:

– Мистер Воллас, скажите, пожалуйста, о чем вы думаете, когда замираете в верхней точке свинга.

– Я думаю о моем ударе. Я вижу, как мяч планирует прямо на флаг, мягко падает с легким обратным вращением и закатывается в чашку грина. Раздается вздох толпы и поздравления.

– Кто в толпе? Вы знаете кого-нибудь лично?

– Нет…. Хотя кое-кто есть. Моя мама. Она вооружена таким картонным перископом и кричит: «Потрясающе, Билли!»

– Она вас называет Билли?

– Так меня зовут, Дэйв. Вильям, Вилли, Билли, Билл.

Перестань называть меня «мистер Воллас». Ты обращаешься ко мне Билл, я называю тебя Дэйв. Так проще держать контакт наперекор ощущению бесстрастного мрака, возникающему от одного вида его рук – одна рука в перчатке, а другая голая, – которые даже не замечают веса клюшки.

– Видите еще кого-нибудь? Жену? Детей?

– Нет. Жена повезла няню домой, а все дети в летнем лагере.

– И что еще вы видите в верхней точке свинга?

– Я вижу, как я прогуливаю уроки.

Слова вылетели еще до того, как я успел подвергнуть их внутренней цензуре. В листьях кроны дерева надо мной стало тихо. Воробей скачет с ветки на ветку, как карандаш в знакомой детской раскраске, переползающий от одного номера к следующему.

В конце концов тренер кряхтит, чего он обычно никогда не делает.

– Сколько вы сыграли в последний раз?

– Вы имеете в виду тот последний раз, когда я считал?

– Ну, да.

– Сто восемь[38]. Но там еще было несколько удачных патов.

– М-да. Лучше вставайте. Если долго лежать на грине, на нем может появиться грибок. За этой травой очень сложно ухаживать.

Когда я встаю, он придирчиво осматривает меня и, обращаясь к невидимому собеседнику, хихикает:

– Сто восемь с удачными патами, а он не хочет продолжать брать уроки.

Я умоляю:

– Ну не навсегда прекратить – просто уйти на каникулы. Попробовать поиграть на других полях. Знаете, выйти в свет. Может, попробовать поле попроще. Или просто пойти на драйвинг рэндж[39] и отбить ведерко мячей. Знаете, научиться жить с той игрой, которая у меня есть. Получать удовольствие от жизни.

В его благородной неподвижности сквозит, мерцая, понимающий юморок, обветренное лицо смягчается, появляется подобие улыбки, так что на щеке можно разглядеть маленькую ямочку.

– Гольф – это жизнь, – мягко произносит он, и его зеленые глаза при этом расширяются, – а жизнь – это один большой урок.

Его рельефная мускулатура сливается с холмами и впадинами гольф-поля, раскинувшегося перед нами. Красные флаги на лунках протыкают далекий горизонт, а песчаные бункеры так надежно запрятаны, что их не увидать даже из далеких галактик. И я понимаю, что он прав, как всегда, абсолютно прав: за пределами гольф-поля нет ни жизни, ни пространства, а есть только бесконечное и ужасное падение в бездну.

– Если я не буду давать вам уроки, – продолжает он – как мне платить за уроки, которые беру я?

– Вы берете уроки?

– Конечно. Я делаю хуки[40], когда нахожусь под давлением. Как Палмер. Я слишком сильный. Любой раф слева – и я приплыл. У вас хороший толкающий слайс и такой проблемы нет.

– То есть вы хотите сказать, – едва осмеливаясь, спрашиваю я, – в каком-то смысле я вам нужен?

Он кладет руку мне на плечо. Кисть этой руки не загорела, потому что на ней обычно надета перчатка.

В момент прикосновения я становлюсь перышком, воздушным и расслабленным.

– Мистер Воллас, – говорит он, – ваш свинг многому меня научил. Мне все время кажется, что наши полчаса заканчиваются слишком быстро.

– Следующий четверг. Одиннадцать тридцать. ОК?

Мой тренер торжественно кивает:

– А пока поработайте над чипом. Вот здесь в тенечке.

«Бей мяч тыльной стороной левой кисти!» Это была первая относящаяся к свингу мысль, высказанная мимоходом (но не без любви!) тетей моей жены, которая за мгновение до этого вручила мне клюшку для гольфа. В то время мне уже исполнилось двадцать пять лет, и все эти годы я прожил в расположенном на отшибе райончике, жители которого принадлежали к среднему классу и знали о гольфе лишь понаслышке.