Я прочитал все пересказанное выше, и это, как ни странно, настолько меня возбудило, что я ринулся на двор и сделал несколько ударов, несмотря на то что тьма во дворе была кромешная и различить можно было только головки одуванчиков. Слова о гольфе неожиданно хорошо ложатся на бумагу. Рассказы Вудхауза о гольфе восхитили меня задолго до того, как я в первый раз взял в руки клюшку. Рассказы о Большом Шлеме Джордана, о триумфе Вардона над Тэйлором в Мюрифильде в 1896 году и Пальмера, догнавшего Майка Сучака в Черри Хиллс в 1960 году, всегда завораживают, так же как истории самых жалких неумех. Вот одна из них.
Как-то раз, когда мозги в моей голове вскипели от смеси анатомических и аэродинамических сведений, никак не улучшавших полет мячей, по которым я бил, я решил взять еще один урок.
– Перенеси вес тела сначала на правую пятку, а потом на левую ступню.
– И это все?
– Это все, – сказал он.
– А как насчет пронации[26] кистей? – спросил я. – Что по поводу угла между плоскостью, создаваемой плечами, и плоскостью, создаваемой бедрами?
– Забудь все это, – сказал он.
В тот раз я подчинился, но только для того, чтобы показать все безумие его совета (думаю, после такого же совета шесть сотен всадников когда-то въехали в Долину смерти[27]). Мяч с щелчком взмыл в воздух по прямой, как струна, траектории и, совершив полет в экстазе обратного вращения, упал очень далеко. В течение нескольких недель, используя этот абсурдный совет, я, как гигант, проходил поля, делая пар за паром и практически унижая моих друзей. Но поскольку причина моего новообретенного совершенства была мне непонятна, я не мог его принять. Из-за монотонности переноса веса с правой ноги на левую в момент удара, я ощущал себя помещенным в центр какой-то огромной, прозрачной и таинственной стерильно чистой полусферы.
Все богатство ощущений от игры исчезло. Кончилось тем, что урок постепенно забылся, я перестал обращать внимание на ноги, заодно ввел в обиход несколько других полученных советов и в результате привел свой свинг к первородному потрясающему terribilita[28].
Хорошая история? Давайте расскажу другую, о лучшем ударе в моей жизни. Это было много лет назад на маленьком левом доглеге[29], который располагался на идущем вниз склоне. Как раз расцвели яблони. А может быть, клены стали желтеть. Точно не помню. Мой первый удар драйвером получился не центром клюшки.
В результате после нескольких болезненных скачков мяч остановился в глубоком рафе[30], как раз перед началом поворота фэйрвея. Делая второй удар, я слишком крепко зажал в руке девятый айрон и сильно копанул перед мячом, выдрав большой пук травы. Третий удар – теперь уже плавным свингом с правильно согнутыми коленями, – передвинул мяч на добрые шесть футов, но уже на фэйрвей. До грина оставалось порядка 210 ярдов. Я решил (естественно) играть третьим вудом. Мяч лежал на склоне, идущем вниз и вбок. Я попробовал восстановить в памяти все советы, которые мне давали относительно ударов с боковых склонов:
(1) в стойке мяч должен быть ближе к левой ноге, а сама стойка должна быть более открытой, или (2) закрой стойку и держи мяч ближе к правой ноге, или (3) некая комбинация первых двух. Я пошел на компромисс, сделал свинг зажатыми локтями и немедленно поднял голову, чтобы посмотреть, что из этого получилось. Мяч передвинулся на несколько озадаченных дюймов, а кусок вылетевшего дерна теперь был размером с майку.
А сейчас будет мой великий удар. Совсем обезумев от расстройства, я маханул клюшкой, как сделал бы это топором, чтобы расколотить в щепки деревянный ящик из-под апельсинов. Издав сосущий и какой-то овальный звук, изумленный, прирученный мяч воспарил над фэйрвеем, мягко поворачивая с легким оттенком фэйда[31] в сторону утолщающейся части грина, ударился в предгринье, грамотно поскакал в сторону флага и остановился в двух футах от него. Я забил пат на результат, который мой партнер справедливо назвал «выдающиеся шесть».
Этот мистический опыт, несомненно, был своего рода приглашением к тому, чтобы познать откровение игры в гольф, но мне так и не удалось полностью его осмыслить или хотя бы повторить этот удар. По сути, всю жизнь я пользовался только двумя советами. Первый (от Джека Никлауса): на длинных патах думайте, что вам надо прокатить мяч только наполовину дистанции, остальное он докатит сам. Второй (не помню откуда – может, из комикса «Мак-Дивот»): чтобы избежать недолета при чипах, представьте, что вы кидаете мяч на грин правой рукой.
Время от времени мяч после удара седьмым айроном отлетает от головки клюшки с приятным тянущимся звуком (так, наверное, звучала бы молния ширинки при ее расстегивании в космосе) и падает, как капля дождя, в колодец неподалеку от лунки, но на самом деле случается это вопреки, а не благодаря мне. То же самое можно сказать, когда мяч после удара драйвером заворачивает по изгибу фэйрвея и исчезает, все еще катясь по траве далеко за оросительный спринклер. На поле для гольфа, как нигде более, тирания случайностей приостанавливается – и жизнь превращается в сон.
Тренер (ПРО[32])
Это мой четыреста двенадцатый урок, но мои драйвы все равно загибаются в полете, как хвост дворняги, а айроны вырывают дивоты[33] позади мяча. Мой тренер – хмурый подпаленный солнцем мужчина лет тридцати пяти, весом под 195 фунтов. Когда его рука в перчатке немного нервно покачивает клюшку (нервы проявляются через двадцать минут после начала урока), возникает ощущение, что, оказавшись у него в руке, клюшка становится легкой, как соломинка. Однажды я украдкой взял из его сумки третий вуд. Головка этой клюшки показалась мне весом с гирю.
– Осторожнее, мистер Воллас, – говорит он мне.
Меня зовут не так, но для удобства он всех клиентов называет одинаково. Я зову его Дэйв.
– Расслабьтесь мистер Воллас, – повторяет он, – этот мяч никуда не денется сам по себе, чего торопиться?
– Я хочу прибить этого урода, – говорю я.
Такого уровня откровенности я смог достичь только к двухсотому уроку.
– Вы снова согнулись в момент удара, – бесстрастно сообщает он мне. – Вы настолько возбуждены, что правое плечо упало вниз, а колени остались без движения. Работайте коленями, мистер Воллас.
– У меня не получается. Я думаю о кистях. Боюсь, я не смогу их пронировать.
Я пытался пошутить, но он даже не улыбнулся.
– Работайте коленями, мистер Воллас. Забудьте о кистях. Смотрите.
Он берет в руки мой пятый айрон. Это настолько захватывающее зрелище, что у меня останавливается дыхание. Это как в кинофильмах, которые мы смотрели детьми (о благословенное детство!), – момент, когда Кинг Конг или огромный циклоп поднимает над своей головой упавшую в обморок красивую блондинку и она становится невесомой, вещью, сделанной из воздуха, образа и сострадания. Этот момент, когда он берет в руки мою клюшку, я обожаю почти до болезненного удовольствия, о чем давно хочу ему сказать, но не могу. Даже после четыреста одиннадцатого урока я придавлен его авторитетом тренера.
– Руки неизбежно будут в правильном положении, – говорит он, – если колени правильно работают.
Тренер замахивается клюшкой настолько беззаботно, что кажется, что он хочет согнать пчелку, усевшуюся на мяче. Раздается невинный щелчок, мяч с громким шелестом взлетает строго по линии траектории, зависает, словно в медитации, в далеком апогее и падает снежинкой на тренировочное поле, перелетев на добрые двадцать ярдов взъерошенного мальчика, собирающего мячи.
