Что из всего этого следовало? То, что мне необходимо немедленно опросить Айрона на предмет всего того, что он знал. Надо вытянуть из него все!

Я вскочил с койки и отправился в Техническую.

Айрон по-прежнему лежал в своем заряжающем устройстве. Когда я вошел, он сел.

— Айрон, скажите, при каких обстоятельствах я попал на станцию? — спросил я. Но ответа не последовало, и я подумал, что неверно сформулировал вопрос. — Айрон, в котором часу по бортовому времени я был обнаружен?

Айрон молчал.

— Айрон, как меня зовут?!

С таким же успехом можно было общаться с унитазом.

— Айрон, дайте… отвертку!

Айрон немедленно запустил руку в свои недра и протянул мне давешнюю отвертку, которой По Тунь чинил свой кубик. Я хмуро принял ее.

Я все понял. Меня опередили. Ценный свидетель превращен в истукана. В молчаливого подавальщика отверток и ножниц. В разносчика космической баланды. Я вернул железному болвану отвертку, и тут меня осенило. Если ему отключили голос, то, может быть…

— Айрон, дайте блокнот! — Мне немедленно был предложен небольшой блокнот. — Дайте то, чем можно писать! — И я получил автоматический карандаш. Я протянул эти предметы Айрону и приказал: — А теперь напишите мое имя.

Айрон перехватил карандаш и нацарапал печатными буквами на листке: «ВИКТОР».

— Отлично. — Я потер ладони в предвкушении успеха. — А теперь напишите имя человека, заходившего к вам после того, как я был у вас и вернул вам зеркало.

Но Айрон бездействовал. Тогда я решил спросить его о чем-нибудь другом:

— Айрон, к кому вы ходили последний раз? Напишите ответ.

Айрон вывел: «К КАПИТАНУ». Это я и сам мог бы подтвердить: я помнил, как стоял у иллюминатора, когда Айрон вышел от капитана с пустыми упаковками от продуктов. Тогда я решил поставить вопрос ребром:

— Айрон, напишите, кто выключил вам речь? Кто запретил вам говорить?

Более толково я не смог сформулировать вопрос. Однако все это оказалось ни к чему: Айрон застыл с карандашом и блокнотом, подобно памятнику безграмотности.

— Спасибо, Айрон, — сказал я, поняв, что больше ничего не добьюсь от стойкого оловянного солдатика. — Вы мне больше не нужны.

Айрон немедленно спрятал писчие принадлежности внутрь себя и улегся. Под его койкой «чужой» не прятался, а к гудящему шкафу я решил не подходить. Еще током долбанет…

Итак, я потерял своего главного свидетеля. Таинственный чужак успел очистить его память. Либо Айрон ничего не мог мне сообщить, поскольку больше не имел информации.

Я стоял в традиционно пустом коридоре и вдруг почувствовал себя жутко одиноким и беспомощным. Будто меня бросили в огромный кубик Рубика и велели вертеть гигантские грани, чтобы все сложилось как надо.

Вернувшись в свою каюту, я улегся ничком на койку. Хотелось забыться. Хотя бы сном. Но, проснувшись, я снова останусь с этой таинственной загадкой один на один, и спрятаться от нее у меня вряд ли получится.

Я залез в карман, вытащил контейнер с запиской и внимательно его изучил. Ничего особенного. Стальной цилиндр из двух половинок, соединенных посредством резьбы. Я раскрыл контейнер, достал записку и еще раз тщательно ее осмотрел.

Записка была написана прописными буквами на узкой полоске бумаги. Ее явно отрезали ножницами от какого-то листа: края были не слишком ровными. Никаких дополнительных символов не было. Ничего, кроме написанного, ни записка, ни контейнер не могли мне сообщить.

Осталось проверить еще кое-что. Я вышел из отсека и вернулся в Техническую. Железный человек немедленно сел в своем зарядном устройстве. Я протянул руку и сказал:

— Дайте лист бумаги и карандаш.

Получив требуемое, я вернулся к себе, уединился в туалетной комнате и осмотрел стены. Не обнаружив ничего похожего на камеру наблюдения, я сел в углу на корточки, положил лист на пол и написал печатными буквами то же, что было в записке; Затем сложил лист, сунул записку в карман, сходил в Техническую, чтобы отдать карандаш, и вернулся к себе.

— Дверь на замок! — скомандовал я электронике и прошел в угол. Достал обе записки и понял, что писал их я.

Это был мой почерк. Это я хотел предупредить себя о «чужом». Вот это расклад…

Я сунул лист с проверочной запиской в карман, затем скатал первую записку, запихнул ее в цилиндр, завинтил и зажал в кулаке. Подошел к койке и лег навзничь, закинув руку с контейнером за голову.

Я смотрел в потолок.

Больше никаких зацепок. Никакой дополнительной информации. Ничего…

И тут замигала красным панель у двери. И я услышал голос, которого мне так не хватало:

— Можно к вам?

— Конечно, можно! — Я вскочил с койки и добавил: — Открыто!

Анна вошла и бегло окинула взглядом отсек, а я порадовался, что не разбросал повсюду нижнее белье и носки. Отметив это, я понял, что, вероятно, в прежней жизни проделывал это регулярно. А сейчас не сделал только потому, что другой одежды не имел.

Я махнул рукой в сторону кресла, стоявшего рядом с кроватью, и Анна села. Я опустился на койку. Анна взглянула на стол, где я оставил бутыль и тюбик с каким-то очередным несъедобным ужасом.

— Что, вам не по нутру наши яства?

Я вздохнул:

— Не понимаю, кто и зачем придумал кормить этим людей…

— Вообще-то это вкусно и питательно. У вас, похоже, вкусовые ощущения изменились… Возможно, это последствия того, что вы пережили и от чего потеряли память. Но кушать необходимо, вы выглядите истощенным, Виктор.

— Вы пришли потому, что обеспокоены моим здоровьем?

— Конечно. Моя обязанность следить за здоровьем всех членов экипажа. Наш толстяк По Тунь получает вдвое меньше, чем остальные. Ему необходимо худеть.

Я не стал рассказывать ей о съедобной взятке китайцу. Зато решил задать вопрос, далекий от диет:

— Анна, вы не замечали чего-нибудь странного на станции?

— Странного? — насторожилась она. — Что у нас может быть странного?

— Но ведь авария — это, как ни крути, необычная ситуация, верно?

— Верно, но ничего необычного, мне кажется, в ней нет.

— А кроме нее?

Анна задумалась.

— Хм… Вроде бы не замечала. А что?

— Мое появление не кажется вам странным?

— Только сейчас, когда вы спросили.

Она смотрела на меня серьезно, и я уже пожалел, что спросил. И тут же, очертя голову, пустился рассказывать о разговоре с капитаном. Наверно, я проявил малодушие, нельзя было открываться ей: любой мог оказаться «чужим». Меня ведь послали для чего-то. Чтобы помочь другим. А я… Я понимал одно: если «чужим» окажется она, тогда мне и жить не для чего.

Она выслушала меня внимательно, и на ее лине я прочитал боль и тревогу — возможно, она испытывала то же, что и я. И тогда я спросил:

— Анна, это вы осматривали меня, когда я попал на станцию?

— Да.

— И сделали это не слишком внимательно, верно?

Я увидел, как она напряглась и даже подобрала ноги, будто намеревалась быстро подняться из кресла, если понадобится.

— Да, — еле слышно ответила она.

— Не бойтесь, Анна. Я действительно ничего не помню. Просто нашел у себя под кожей, за ухом, это. — Я протянул ей руку, в которой держал злополучный контейнер, и медленно разжал пальцы.

Анна побледнела, а я с облегчением вздохнул. Если она не была гениальной актрисой, то она точно не являлась «чужим», которого я безуспешно искал.

— Что это? — вскинула она ресницы.

— Не бойтесь. Это контейнер.

Я вскрыл его и снова протянул ей:

— Возьмите.

Она осторожно подняла цилиндр и вынула записку. Развернула ее и прочитала. И снова посмотрела на меня. Во взгляде бились страх и надежда.

— Что это значит?

— Это значит, что капитан прав и я не случайно здесь появился. И это мой почерк.

— Где вы ее нашли?

— Нащупал под кожей. Там был разрез, стянутый нитью.

— Дайте я посмотрю. — Она поднялась, подошла ко мне и сунула в руку контейнер и записку. Я охотно повернулся к ней боком.

Ее пальцы были прохладными и чуткими. Я невольно сглотнул, так это было приятно.