К концу дня на потрепанной «Ладе», полученной в его распоряжение до конца недели, капитан Савенко, проклиная пробки, протащился через весь город и подкатил к первому подъезду длинной хрущевской пятиэтажки, где в девятом, дальнем, подъезде обитал его информатор. Достал мобильник, звякнул, приказав выйти и продвигаться в сторону аптеки. Когда по-домашнему расхристанная фигура поравнялась с открытой передней дверцей, выскочил и буквально втащил добычу на сиденье. Ткнул в руку мобильник:

— Вот. Учти: он казенный, посторонними звонками не балуйся! Как позвонит в четверг Коротков, ты соглашайся, бери под козырек, а сам тут же позвони мне. Ничего набирать не надо: вот здесь открываешь, и эту вот клавишу нажимаешь. Понял? Повтори!

— Длинный какой номер появляется… А моя дешевка скурвилась, как на грех.

— Все равно твой не защищен был.

— А этой трубы номер какой, господин капитан?

— Тебе этого не нужно, ты ждешь на связи, понял? Иди.

— До свидания.

Разве что на том свете, дурашка… Капитан Савенко, далеко не уверенный в существовании хорошо оборудованной параллельной вселенной, подразумеваемой религиозными учениями, покрутил головой. Секретное задание настолько уже подняло его в собственных глазах, что он как-то перестал бояться за свою драгоценную жизнь. Если он гипотетический мертвец, то вся «великолепная четверка» (это надо же!) уже живые мертвецы. Впрочем, до четверга у всех фигурантов время пожить еще есть. Эх, последний нынешний денечек, гуляю с вами я, друзья… Постой!

— Эй! Канай сюда!

Достал из бардачка горстку белого порошка в двойной одежке полиэтиленовых пакетиков, сбросил на розовую, неуверенно протянутую ладонь.

— Эт чего? Тот самый, на который вы меня подловили? Возвращаете теперь?

— Скажешь тоже… Там больше было мела растертого, а это хороший снег. Как бы премия… Ну, компенсация за неприятности…

— Умеете вы порадовать человечка, господин капитан!

Глава 10. Тонька

— Роман, это вы? Тут так темно….

— Роман? Да, да, конечно… А в чем дело? Чем то есть обязан?

Неутомимый, словно дня для них не было, поток машин, скупо поблескивающая, бесконечная эта змея катилась через площадь; легковушки, черные и серые, с темными стеклами и вроде как совсем бездушные, порыкивали и шуршали, поэтому в сказанном парнем, повернувшим к подъезду, с уверенностью распознавались одни гласные. Голос к тому же нетрезв, неясен, да и фигура его на ночном фоне ночлежки, построенной некогда Родзянкой, а теперь неизвестно чего на фоне, как-то терялась. Но не могут же ведь оказаться два Романа в одном подъезде? Антонина решительно шагнула вперед, под светлый круг лампочки над входом:

— Я по поводу Корзухина, вашего… подчиненного, что ли. Он мне глаз подбил.

— А… Так это вы его разукрасили? Мне ваш дружок не подчинен уже. Наша команда расформирована. Вот так, девушка.

Что ж, если бы и в самом деле вовсе не заинтересовался, пожал бы сейчас плечами и слинял. А стоит, треплется. Как это матушка говаривала? Девка парня гонит, а сама прочь нейдет. Вперед, Тося! Смелость, как сказал бы этот солдафон, города берет.

— Мне не хотелось бы разговаривать на улице. Шумно здесь у вас.

Бывший «Кот» пожал плечами и скрылся в черной дыре, разверзшейся на месте высокой резной двери. Да как он посмел?!

— Прошу.

Он затворил за ней новую, под буржуазную старину, дверь и поднялся на одну ступеньку. План был: разрыдаться и повиснуть на шее, жалуясь на жлоба Корзухина. Теперь для этого пришлось бы подпрыгнуть. Тонька неожиданно для себя хихикнула. Предварительные наметки полетели к черту. Теплая волна подхватила ее.

— Послушай, я замерзла, пока тебя, гуляку, дождалась. Ты что, не можешь пригласить меня к себе? Меня, кстати, Тосей зовут.

— Роман Коротков, приятно очно познакомиться. Я тут не у себя, снимаю комнату у старушки. Марьей Константиновной зовут. Замечательная старушка — и вовсе не запрещает мне гостей приводить. Зайдешь?

Тонька шагнула на ступеньку, оттеснила увальня от перил и, когда он с вежливой улыбкой посторонился и сделал «налево кругом», просунула руку ему под локоть. Она ошиблась, спиртным от него не пахло, и вызывающий аромат ее французских духов почти перебивался резким напором его дорогого одеколона. Ромка-взводный в вечерней форме оказался на диво элегантен, прямо тебе Дик Трэйси броварского разлива, и она испугалась, не лопухнулась ли, выбирая наряд. Надо было поддерживать разговор.

— Вот уж не думала, что в двух шагах от Центрального универмага остались такие добрые старушки…

— Этой тоже недолго осталось тут жить. Все в подъезде давно согласились продать свои квартиры фирме, Марья Константиновна одна упрямится. В советские еще времена она как-то закрепила квартиру за внуком с семьей, а тот служит в Таджикистане.

— Внук, небось, подкинул адресок?

— Возможно, — кивнул он, дернув при этом локтем, будто невзначай выдал военную тайну. Тонька замерла: нежелательно спугнуть глупы ми вопросами. Да плевать ей на бабушкина внука! И этот неведомо чей внук сам по себе ей тоже пофиг! Ой, так ли это, девушка?

Проигнорировав лифт, статный герой-любовник лестницей вел ее на высокий второй этаж. Все правильно, именно на втором этаже зажглась зеленая лампа на той неделе, когда она проследила «Кота» от недостроенной высотки, где у налетчиков было какое-то совещание, и до этого дома на Страстной площади. Он остановился у двери, обитой дерматином в семидесятых прошлого столетия, наверное. Тонька, которой тогда даже и в проекте не было, зачарованно наблюдала, как «Кот», отогнув оторванный край обивки с клочьями пакли, всунул в отверстие ключ (два других повисли на кольце, полукруглые сверху, как на грех, — фрейдистка-недоучка едва не покраснела) и осторожно (запомним!) повернул. За дверью оказалась вторая, тоже запертая, а за нею темнота.

— Спит Марья Константиновна, — довольно напряженно, но тихо проговорил невидимый «Кот» и, щелкнув выключателем, зажег скудную лампочку. — А уж ежели заснула, до семи ноль-ноль хоть из пушек стреляй.

Пыльная скудость, охнув, спряталась от Тоньки за мутным стеклом зеркала в толстой желтой раме. Советская мебель пятидесятых, расставленная в просторной прихожей, давно была бы антикварной, не будь она советской мебелью пятидесятых. «Кот» снял светлый плащ и шляпу, повесил на вешалку, придерживая ее стойку рукой, и взглянул на Тоньку вопросительно. Она помедлила, решаясь. Цвет его галстука, безукоризненно гармонирующий с тоном рубашки и костюма, подчеркивал полнейшую непригодность ее пестрого оперения мещаночки, вышедшей к ограде военного училища в надежде подцепить курсанта. Теперь спасти Тоньку могли только быстрые целенаправленные действия и уж непременно — мгновенное преодоление дистанции… Сняла с пояса и повесила на вешалку сумочку, быстро расстегнула и сбросила на пол плащ, скользнула к этому коротковолосому манекену и обвила своими красивыми (без булды!) обнаженными руками его твердую шею.

— Знаешь, ты мне сразу так понравился — как только…

— Как только? — произнес он скотски невозмутимым голосом, нащупывая молнию у нее на спине. Сразу же подальше выбросить эту блузку, как только стащит…

— ….как только я увидела тебя в этой потрясной черной форме. Я ведь только и хотела от идиота Корзухина, чтобы он познакомил меня с тобой.

Время остановилось для Антонины, да и она, наша душечка, могла в сладкой этой истоме шевелить разве что глазами. Вон углядела, что растрескался лак на ногте большого пальца ее правой ноги, вот только укрыть недоработочку под одеяло совершенно нет сил. Стыдный бабский румянец (об этом феномене раньше ей только доводилось слыхать) постепенно сползал с ее белого по-весеннему живота. А теперь и слух, слава Богу, возвращается. Хоть и неподвижно это тело рядом, но не погрузилось покамест в спячку, разговаривает…

— …нищета самая невозможная. У тетки этой, дворничихи, на сундуке спала. И вдруг присватался к ней через тетку Герой Советского Союза, полковник-танкист, старше ее лет на пятнадцать, кажется, но обожженный и израненный до полусмерти. Ему, оказалось, не так жена была нужна, как круглосуточная сиделка. Ну, квартира в центре, пайки, пенсия. Промучилась она с ним лет десять, перевязывала каждый день (две раны так и не закрылись), но успел он между перевязками и дважды ее обрюхатить, так что, когда он от тех ран помер, осталась она с двумя мальчиками. Обоих в «Суворовское», оба офицеры. Один в Афгане погиб, другой в независимом Таджикистане застрял, там и внук служит. Вот такая жизнь у Марьи Константиновны, Тося. Не было у нее настоящей жизни…