Серж согнал с лица… что же согнал? А то, что было на лице, на прыщавом этом, несмотря на годы, зеркале души, то он и заменил непреклонным выражением уверенного в себе, сильного и моложавого мужчины. Выпрямил плечи, откинул голову и, шлепая по апрельской, солнцем нагретой грязи (ну прямо тебе весна на Заречной улице!), зашагал, держа курс на будущего коллегу — или даже, быть может, боевого товарища. Нет, не боевого. Этот не думает о том, чтобы на чужака произвести впечатление. Таких вот здоровяков в черных кожанках, с гигиенической короткой стрижкой, их здесь, на каждом шагу… Толкутся у киосков, у времянок всяких, «хот-догов» этих, мать твою, — кто ящики подтаскивает, а кто деньгу выгребает… Толстые щеки, свиные глазки, выправки никакой…
— Чего тебе, мужик?
— Да вот на работу пришел. Я к вам сюда зачислен охранником, — небрежно выдал Серж давно приготовленную фразу.
— Заместо Витюни, значит… Ну, тебе в хату, туда.
И короткопалой рукой указал в сторону одной из бытовок, внешне ничем не отличавшейся от двух других, разве что чуток побольше. Не пожелал познакомиться, поц… И ладно.
Серж поднялся по железной лесенке и, натянув налицо маску совершеннейшей уже, каменной невозмутимости (как у Клинта Иствуда в «Непрощенном»), постучал в дверцу.
— Да!
— Я сюда из фирмы. Зачислен охранником к вам. Безверхий моя фамилия.
— Секундочку! — Парень за столом, тоже с короткой стрижкой, пододвинул к себе телефон. Пока он, соединившись с начальством, короткими точными фразами обрисовывал ситуацию, Серж успел быстро оглядеться (не на что было и смотреть: «уют ротной канцелярии», как сказал бы на его месте Петька-кандагарец) и задуматься, почему минимальная стрижка сидящего за столом не вызывает у него иронического отношения, хоть и у этого голова такая же голая и смешная, как у того амбала, во дворе. От уважения к каждому начальнику, являющему тебе лик свой, он давно, слава Богу, избавился — значит, есть нечто в самом парне, что не позволяет даже про себя похихикать над добровольной лысиной, оправданной лишь с одной точки зрения: блохи заведутся на ней позже, чем в волосах нормальной длины…
— Да, все верно. Безверхий Сергей Николаевич, значит?
— Можно Сергей. Или… — попытался остановиться, однако, внезапно подчинившись внутреннему порыву, выпалил-таки Безверхий, —..ласков, привязчив, откликается также на кличку Серж.
— Коротков Роман, для друзей — Ромка. — Парень за столом без задержки и крепко пожал протянутую руку. — Старшим смены тут. Да ты садись, в ногах правды нет.
Роман Молотков… нет, не Молотков, кажется — а какая разница? Симпатия к нему почти исчезла у Сержа, когда тот объявил себя начальником, и Серж решил про себя, что называть его будет Ромкой, и только так — не выйдет в глаза, значит, про себя… Отчего это он все сидит? Был у Сержа когда-то начальничек, тот при первом знакомстве тоже не вставал. Потом оказалось, что майор весьма коротконог, а вот за столом восседая, смотрелся вполне прилично, заматеревшим таким атлетом… Этот Ромка, он что, в гляделки играет?
— Серж, а сколько ты сегодня на грудь принял?
— Да я вообще не пью, мать твою!
— Мать мою и свою больше не вспоминай, Серж. У меня в подразделении не матерятся. И не вешай мне лапшу на уши, не усложняй…
— Я и не вешал. Подумаешь, один косяк зашабил, да и тот не добил, выкинул. Имею право! — Серж запнулся. Решил посчитать до десяти… На счете «восемь» сосредоточился, легким усилием воли заставил раствориться в воздухе повисшую было посреди канцелярии жирную черную восьмерку — и обнаружил, что Роман смотрит ему в глаза все с той же спокойной, ласковой улыбочкой. Бухнул, не думая о последствиях:
— Имелась надобность.
— Для храбрости, что ли?
— При чем тут «для храбрости»? У меня, знаешь ли, трудности при завязывании знакомства. При первых контактах с людьми…
— Руки покажи!
— Что? Не имеешь права… А, хрен с тобой! Я не трескаюсь, сам видишь.
— Теперь вижу, что не колешься. А с травой кончай. То есть на работе. И перед — работой — ни-ни! Вот в свободное от службы время мы иногда собираемся, можем под настроение вмазать граммов по сто пятьдесят — это нормально.
— Представления о том, что нормально, а что нет, в последние годы несколько изменились.
— И то. Но служебная инструкция осталась все такой же. Ты, небось, читатель? Читать любишь, почитывать на диванчике, а?
— Допустим. Хотя… — Серж запнулся, потому что Роман легко поднялся из-за стола, и ноги у него оказались вполне нормальной длины, точнее, показались они сперва, эти ноги в черных форменных штанах, даже чересчур длинными, будто ходули, а потом вернулись к норме. Если втянуться опять, эти галлюники прекратятся — или пойдут косяком… Только вот зачем опять привыкать к травке: она ж на палисаднике под окнами не растет!
— Вот она, «Инструкция» родимая, на стене! Читай, читатель ты наш, и перечитывай!
— Зачем же перечитывать? Тоже мне «Русский бестселлер»…
— Я просто не хочу, Серж, чтобы ты и впредь подводил товарищей. Оформился ты вчера, а сегодня должен был заступить на свою смену. Час то есть назад. Поскольку же ты принял на грудь для храбрости, я не могу снять сейчас с поста Корзухина, и тебе придется договориться с парнем, отстоять после за него…
— Отстоять? Ну, знаешь, стоять я не договаривался!
— Ты прав, я обмолвился. Армейское словечко… Отдежурить то есть. Послушай, у тебя какое состояние наступает, когда кайф проходит?
— Да ничего страшного, тупая такая злоба на весь свет…
— Годится. Вставай, пройдемся, покажу тебе охраняемый объект.
Короткими, выверенными движениями Роман снял с гвоздя форменный черный берет, надвинул его на круглую свою голову и двинулся к двери вагончика. Два неполных шага нужно было ему сделать, но Серж успел уразуметь, что парень не ходил малышом в балетную школу при закрытом теперь Дворце культуры на Липках и даже, уже подростком, в какой-нибудь кружок бальных танцев в своей Красиловке. Однако половицы не скрипнули под его тяжелыми ботинками, и петли двери чудом каким-то не завизжали. Силен мужик!
— Да, Серж, я парень простой. Ты, небось, в центре живешь — на Стрелецкой, на Верхнем валу, — но не дальше Владимирского базара. Угадал?
— Жил когда-то. А ты что ж, Роман, в мое личное дело заглянул?
— Зачем мне заглядывать? Да и не положено мне, старшему смены, мелочи пузатой, по личным делам шарить. Мало я таких, как ты, видел, что ли? Морды у вас у всех, ты уж меня прости, наглые такие. Словно сызмальства всю сладость в жизни узнали и ничего вам уже не хочется. А у меня пригородная регистрация — и ту пришлось покупать… Послушай, Серж, ты с какого года? Сорок уже стукнуло?
— Ну, все мои со мной…
— Удивляюсь, как тебя на фирме зачислили. Там с этим, как его, с возрастным цензором, строго…
— С чем, с чем?
— А ты поправляй, если образованный…
— Понял. Отвечаю на оба вопроса сразу. Устроиться на фирму мне помогли друзья-афганцы. Образование имею высшее. Высшее бесполезное. Семейное мое положение тоже интересует?
— Похмелье начинается? Мне твое семейное положение понятно. Такого мужика, твоего то есть типа. У таких положение, как у затвора. У затвора нормальное положение — закрытое, а у таких, как ты, — разводное. Угадал ведь?
— Примерно.
— Ну вот. Мне твое семейное положение до лампочки, это верно, но вот телефончик твой не помешал бы.
— Разумеется, разумеется… Я даже давал его в фирме, только по адресу регистрации, где меня, как ты, конечно, и сам догадался, ловить бесполезно.
— А номер мобильного?
— Мобильного? — нелепо удивился Серж. — Мобильник я давно выбросил из медицинских соображений. Ты разве не слыхал, что мозги разжижаются?
— Понял. И все-таки напишешь мне и словами растолкуешь, где тебя можно будет найти, если срочная подмена или что такое прочее…
— Что именно?
— Зарплату привезут, чудак! В фирме на карточку не переводят. Нам эти суки уже три месяца как не платили. Да что мы здесь без толку топчемся, пошли на объект. Вот еще, забыл, ты мне тут под колесо не отливай, я эти шоферские привычки из всех выколачиваю. Вон у забора — видишь? — сортир типа будка, он твой. Свет туда подведен, включается из вагончика.
