— Но почему ты заподозрил ее в убийстве? Каким образом, кстати, покончил с собой Хозяин?

— Он отравился. Она его отравила. Это произошло на его даче. Жена приехала, как они договорились заранее, в субботу утром и обнаружила его мертвым. Он полулежал в кресле, на столике — пустая рюмка, неполная бутылка коньяка, записка: «Все кончено».

— Но это действительно похоже на самоубийство! — протестующе воскликнул Горшков.

— Похоже, да! Но не таким человеком был Хозяин. Он не был трусом, обожал риск, экстремальные ситуации. Именно в то время, когда он каким-то образом узнал, что на него вот-вот выйдут или уже вышли, он и должен был ринуться в схватку. Ради острых ощущений он и жил. И Ангелина скорее всего первой — у женщин интуиция тоньше — почувствовала, что пахнет жареным. И она испугалась — сначала, а потом приняла решение: подставить Хозяина и сохранить капитал. Вполне допускаю, что она попыталась уговорить его покончить с собой, ведь записка написана им собственноручно, и возможно, он даже поддался вначале на ее уговоры и написал эти два слова. Но наверняка передумал! И тогда она покончила с ним, потому что знала, что и ей не выйти сухой из воды, если его арестуют. Знала и то, что он-то как раз может выкрутиться, что ее также не устраивало. Вероятно, она жаждала свободы от любовника, но с его деньгами расставаться не желала. Я много думал тогда обо всем этом.

— Выглядит весьма правдоподобно, но было ли так на самом деле? — заметил Горшков. — Ну а деньги вы изъяли? Описали имущество?

— Я же тебе сказал, делу не дали хода — закрыли за недостатком улик.

— А записка?

— Под влиянием депрессии из-за неприятностей на работе. А они действительно были: злоупотребление служебным положением. Так что о наркотиках даже и не пикнул никто, и мне запретили категорически. Я, правда, подумывал все же самовольно заняться Ангелиной, а ее машина сбила. Может, и не случайно.

— Так, а платок? Как он к тебе попал?

— Каюсь, украл. Подумал, авось пригодится. Но не пригодился.

— Может, и пригодится еще. А при каких обстоятельствах украл-то?

— Понимаешь, пришла она с покойным прощаться. Я, разумеется, там был и весьма пристально за всеми наблюдал, в том числе и за ней. Постояла она, платочком глаза потерла, выждала, пока все удалятся, сама тоже направилась к выходу из комнаты и вдруг быстро вернулась, накинула свой платочек на лицо покойного и через него запечатлела поцелуй в губы. Выходила, спешила очень, сунула платок в карман плаща, а уголок торчать остался. Я и воспользовался. Да-а, хотел бы я с ней встретиться на том свете…

— Ну, почему же на том? — брякнул вдруг Горшков.

Сенцов вздохнул печально.

— Потому что на этом не получилось. Ну, помог я тебе?

— Понимаешь, когда нашел этот платок, обрадовался, что близок к разгадке преступлений, что убийца почти у меня в руках. А сейчас такое чувство, что я совсем запутался и, возможно, вообще не найду убийцу.

— Ну а та девушка, которую задержали?

— Теперь я еще больше уверен, что она непричастна. Кто-то умный и опытный подводит ее под монастырь, подсовывая улики: волос, клок ткани, земля с кладбища. А показания свидетелей? Могла быть в машине похожая на нее девушка? Могла. Но совсем необязательно, что именно она совершила убийство. Ведь эти двое видели обоих живыми, то есть до убийства. Похожая на Нилову девушка могла уйти, а после нее появилась другая… Конечно, все это нужно доказать. Ну, ладно, мне пора. Спасибо, — он протянул, прощаясь, руку.

Сенцов проводил его к выходу из здания.

Прошло несколько дней рутинной следовательской писанины: протокол задержания, протокол опознания, протоколы допросов. Молодая пара опознала Нилову и на очной ставке. Клочок ткани оказался от ее плаща, с подола.

— Гражданка Нилова, как вы можете это объяснить? — Горшков вынужден был обращаться к ней официально.

— Я совершенно не могу припомнить, когда и где зацепилась подолом. Неужели я не почувствовала бы, как рвется ткань… Может, кто-то вырвал, когда плащ висел в раздевалке на работе?

— Чтобы подбросить на место преступления?

— Ну, я не знаю. Мне кажется, это ваше дело — разобраться.

— А вы никому не давали поносить?

— Не имею такой привычки.

— Кстати, Марина Владимировна, — его голос смягчился, — а где вы приобрели такую нарядную вещь?

— Я два года работала в Германии, машинисткой в посольстве, там и купила.

— Ваш плащ — единственный в нашем городе, а может, и во всей стране.

— Ну почему же? Точно такой я присылала сестре.

— Которая умерла?

— Да.

— У нее были близкие, кроме вас?

— Нет, она жила одна.

— Значит, вы наследовали ее имущество?

— Ну, какое там имущество… Она жила в комнате от музея, где хранились устаревшие экспонаты, старая мебель. Там она и работала уборщицей. Я забрала лишь одежду и все сдала в скупку.

— И плащ, что вы ей прислали? — Горшков с жалостью смотрел на осунувшееся лицо девушки.

— Плаща не было. Но я нисколько не удивилась. Для ее скромного гардероба он был слишком роскошной вещью. Да и стесненность в средствах… Она, наверное, продала его.

— Когда вы отправляли ей посылку?

— Примерно за два месяца до ее смерти.

«Может, это и ниточка. Может, в купленном плаще и разгуливает убийца. Могла же она случайно встретить Марину, увидеть на ней в точности такой же плащ, в толпе или в транспорте вырвать клок… О Боже, какая только чушь не лезет в голову, когда хочется оправдать человека любым путем, даже самым фантастическим. Что делать, ума не приложу», — думал он, записывая показания.

Прошла неделя, пошла другая. Убийства были, но не такого рода, как эти четыре. «Неужели она? В таком случае мне остается только уволиться», — мучился Горшков. Нилова все отрицала. Прокурор давил на психику: «Закругляйся, Горшков, готовь обвинительное заключение. Все ясно как божий день. Такие-то на вид невинные и совершают самые тяжкие преступления». Горшков сопротивлялся, как мог: «Но мотивы. Где мотивы? Она полностью отрицает знакомства с жертвами, кроме художника Горина. Психически здорова, совершенно вменяема, я приглашал на консультацию профессора-психиатра. А способ убийства? А яд? Мистика». Прокурор настаивал: «Мотив мог быть один — месть всему мужскому полу. Допустим, кто-то один обидел ее, а она решила мстить всем, кто домогался ее, провоцируя их. А способ? Ну, в этом вопросе я не специалист, поговори с патологоанатомом, каким образом яд мог попасть в организм. Ее потряси, не церемонься. А этим отпечаткам не придавай значения. Может, это изуверская шутка. Штампик, как ты сам предположил. А то, что убийства подобного рода прекратились, разве не является само по себе доказательством ее вины?» Горшков на это пробурчал под нос, чтобы не вызывать гнев прокурора своим упрямством: «Дай-то Бог, чтобы они действительно прекратились».

Лицо убитого было изуродовано до неузнаваемости: по нему били чем-то тяжелым. Запекшееся кровавое месиво. Да и тело, сброшенное с шестого этажа, было бесформенным мешком с костями. Труп лежал на спине; из того, что было ртом, торчал пучок черных волос. Борис Николаевич, опустившись на колено, осматривал обнаженную волосатую грудь мужчины: «поцелуя смерти» не было. Продолжая осмотр, он обнаружил знакомое пятно на шее трупа.

— Есть! — Он вскочил на ноги в сильном возбуждении, крикнул фотографу: — Вадик, вот это пятно крупным планом, пожалуйста.

Горшков сгорбился, втянул голову в плечи: «Чему радуется?» Он пошел к подъезду, стал медленно подниматься на шестой этаж. Труп был выброшен из окна квартиры Ниловой. Там уже находились понятые и Дроздов. Горшков прошел на кухню. Здесь царили чистота и уют. Инородными смотрелись полупустая бутылка водки и стакан. В единственной комнате был бы идеальный порядок, если бы не перепачканная кровью тахта и подсохшие пятна крови, ведущие к слегка приоткрытому, но не запертому на задвижку окну. Побуревшие пятна, клочья волос, кусочки ткани от одежды — полно вещдоков, что именно через окно выбросили труп.