Шага за три от него находился парень лет двадцати пяти, коренастый, смуглый, в оранжевом жилете коммунально-дорожного работника.

— Что? — спросил Слепаков, недоумевая.

— Деньги… — сипло сказал парень в оранжевом жилете, глядя на него колючими глазками.

— Какие деньги?

— Деньги… — повторил коренастый налетчик и указал на карман его куртки.

— Ах, ты… — начал было Слепаков с наигранным негодованием, однако чувствуя, как внезапный страх сжимает сердце и охватывает весь его организм.

— Деньги давай! — в третий раз, перебив его возмущенный возглас, гнусно просипел бандит. В правой руке его что-то узко блеснуло. «Всё… Зарежет…» — обречено возникла страшная мысль в голове Слепакова. Консультант спецпредприятия хотел крикнуть «милиция!», но голос пропал — остался только тусклый бессильный стон. А затем произошло то, чего ни сам Всеволод Васильевич, ни нападавший грабитель никак не ожидали.

Всей массой тела (подбиравшейся к центнеру), в исступлении страстного инстинкта самосохранения, Слепаков ринулся на оранжевый жилет, стараясь перехватить руку с ножом. Парень не успел увернуться из-под рухнувшего на него Слепакова. Почти рыдая от напряжения, Слепаков выкручивал смертоносную бандитскую кисть, не заботясь больше ни о чем. Грабитель хрипел, колотил по земле пятками, судорожно бился под тяжестью Слепакова… И внезапно затих.

Еще через минуту, со свистом дыша, Слепаков с трудом встал на колени. Постоял коленопреклоненно, опираясь на тело неподвижного бандита. Наконец, хрустя левым коленом, поднялся. Утер пот с лица, стал приходить в себя. Внутри него все мелко тряслось, ноги подгибались.

Нападавший лежал на спине. Голова его свешивалась за металлическую оградку, окружавшую газон с чахлым кустиком недавно высаженной сирени. «Ух, как я его…» — подумал растерянно Слепаков, прижимая ладонь к левой стороне груди. Там сердце угрюмо бухало и спирало. Посмотрел внимательно на лежавшего. А где нож? Ножа не было. Осмотрел место битвы. Ножа не было нигде.

Слепаков наклонился к лежавшему. Глаза закачены, рот приоткрыт, шея неестественно скособочена.

Слепаков толкнул парня в плечо, тот не шевельнулся. С краю рта красновато вытекла мутная струйка. «Черт бы его… Надо вызвать «скорую»…» Слепаков умело взял запястье лежавшего, прислушался.

«Кири-куку! Царствуй, лежа на боку!» — весело прозвучало внутри Слепакова. Он отпрянул. Голова у Всеволода Васильевича закружилась, в глазах запрыгали точечные блики. «Труп!» — опять крикнуло где-то внутри Слепакова. «Я убил человека… Но он бандит, грабитель, пенсию хотел отнять… И нож… Был ведь нож! А теперь ножа нет. Как доказать, что умерший хотел ограбить?» Конец всему. Всеволода Васильевича Слепакова, порядочного, законопослушного, дисциплинированного пенсионера по выслуге лет арестуют и осудят за убийство. Бежать следовало немедленно и без рассуждений, пока кто-нибудь не появился.

Слепаков торопливо оглядел себя. Ничего не порвано, не испачкано. Отряхивая колени и куртку, он бросился прочь от страшного закутка.

«Скорее, скорее… Никто не видел… Этот гад, наверно, мигрант без регистрации…» — думал лихорадочно Всеволод Васильевич. Никто не встретился при выходе из квартала на улицу, хотя… Словно тень какая-то щуплая, изломисто падая на стену дома, мгновенно проскользнула и пропала за углом.

«Ничего, ничего… Не найдут… И, в конце концов, я защищал свою жизнь, свою личную собственность… Не найдут… Наконец, я мужчина… Я ликвидировал нападавшего врага… Сами виноваты: напустили полную Москву… Грабят, убивают, взрывают…» — все это, будто в бреду, бормотал, терзаясь, перепуганный до сердечного приступа Всеволод Васильевич.

Но с течением времени он успокоился (конечно, относительно успокоился), и тут… «Газета! О, будь проклята паника, растерянность, глупость! Он оставил рядом с трупом газету, которую полчаса назад купил в киоске «Роспечать»! Теперь, вне всякого сомнения, его найдут. Слепаков жалко застонал и — мало ли куда бы его понесло отчаянье? Но спасительное оцепенение тяжелой хламидой пало на его понурые плечи, притупило остроту мыслей.

Он побрел к трамвайной остановке, сел на тридцатый номер, поехал в сторону Щукинского рынка и дальше — вплоть до станции метрополитена, названной в честь революционера-террориста.

«Разумеется, возвращаться к месту свершившейся катастрофы глупо. Там уже появились люди, эксперты… И его бездарно, уникально по раззявости, оставленная газета… Отпечатки пальцев — во-первых, а во-вторых, запросто установят, кто покупал эту не так часто покупаемую по сравнению с «МК» ила «Вечеркой» оппозиционную газету. И его наверняка узнают продавцы: он же их постоянный еженедельный клиент», — анализировал свое положение Слепаков.

«Начинается дождь… И это прекрасно, просто великолепно! Сильнее бы, сильнее… Обильней… Газета размокнет, превратится в линялые лохмотья, разорвется — и отпечатки пальцев будут устранены… Хоть бы дождь усилился, хлынул до приезда оперативной группы…»

Словно принимая во внимание безмолвные мольбы Слепакова, небо насупилось, издали загрохотала клубящаяся тьма, с невероятной быстротой распространяясь по всему щукинско-строгинскому региону. Следом за белым зигзагом молнии хлестко шарахнуло. Саданул по темно-зеленой листве, рванул провода трамвайных линий, замордовал рекламные стенды могучий порыв ветра, и сплошной стеклянной пенящейся стеной обвалился ливень. «Ура! — опять прокричал внутри Всеволода Васильевича тот же веселый голос. — Отмоемся! Все будет в ажуре! Кири-куку!»

«Вот вам. Не докопаетесь, природа за меня. Я не виноват, не виноват!» И, сидя у открытого трамвайного окна, безудержно промокая и прикрывшись ладонью от чьего-либо некстати брошенного взгляда, Слепаков под раскаты июльской грозы заплакал.

Возвращался он на метропоезде с нарочитыми пересадками, приехал домой часа через три с половиной.

— Боже мой! — вскричала жена при виде мокрого до нитки Всеволода Васильевича. — Под самую грозу попал, бедный ты мой! Где же тебя носило, сердечный ты мой?

— Да ладно тебе, Зина… Закликала. Еще рано, — буркнул Слепаков, переодеваясь в сухое. — Ездил тут на распродажу электродеталей, посмотреть кое-чего хотел.

Слепаков вел себя с наигранным равнодушием, с внешними признаками обыкновенной усталости, вяло поел.

— Может, водочки выпьешь? — теплым родным голосом шепнула жена и понимающе нежно улыбнулась.

— Нет, не надо водки, — воспротивился Слепаков, что не очень-то было на него похоже. Ибо в воображении мелькнула селедочница с жирными малосольными ломтиками и фиолетовыми кольцами лука, толстодонная запотевшая стопка, наполненная до золотого ободка… — Чаю горячего. Пойди, пойди вскипяти.

Он медленно выпил чашку чая. Улучив момент, тайно проглотил две таблетки феназепама и пошел спать. Лег и лежал с похоронным выражением лица. Тело постепенно начало теплеть, расслабляться. Последними подконтрольными мыслями были: «Что я сделал! И откуда это: «кири-куку, царствуй на боку»? С чего это вдруг прицепилось? Пословица, что ли, какая-то?» Так и не сделав окончательного вывода, Всеволод Васильевич провалился в неуютный, тягостный сон.

Последующие дни невольный преступник все-таки суеверно ждал для себя неприятностей — и дождался.

Часов в одиннадцать утра прозвучал особенно яркий и требовательный телефонный звонок. «Меня. Они», — внутренне поджимаясь и готовясь к борьбе за свободу, определил Слепаков. Снял трубку, нахмурясь и стиснув челюсти. Приятный мужской голос спросил бодро:

— Слепаков Всеволод Васильевич?

— Да, это я, — с натужным достоинством заслуженного пожилого человека подтвердил Слепаков.

— Вас беспокоит старший оперуполномоченный по уголовных делам, капитан Маслаченко.

— Слушаю, — после якобы недоуменной паузы произнес Всеволод Васильевич.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Мне? Вопросы? — старательно удивился Слепаков. — По какому поводу?

— Не могли бы вы подойти к четырнадцати часам в Управление… Повестка необязательна. Знаете где?