— Да, конечно.

— Второй этаж. Комната одиннадцать. — Трубка цок-нула, замолчала, пошли гудки.

Возле Управления МВД тесно, вдоль и поперек, стояли запыленные многочисленные «Жигули», несколько старых и пара новеньких иномарок — очевидно, автомобили сотрудников милиции. Навстречу вышли трое молодых и один пожилой, одетые просто, в гражданское. Самый какой-то разудалый, развязный, коротко стриженный, рассказывал что-то смешное с матерком, остальные смеялись. Пожилой хрипел: «Да ну вас на хрен, хлопцы, мне бы поспать… С бодуна башка чугунная…» Потом выбежал еще один в спортивном костюме, быстро хлопнул дверцей «Ауди» и умчался в мгновение ока. Втиснувшись в «жигуленка», не спеша, поехали четверо. «Кого-то брать», — с сосущей сердце тоской подумал Слепаков.

За стеклянной перегородкой пропускного пункта сидел у телефона офицер в милицейском кителе и разговаривал с вооруженным коротким автоматом, толстым и усатым бойцом восточного типа, в камуфляже. Проверили паспорт, сказали «второй этаж, идите». Постучав и войдя в одиннадцатую комнату с заранее подготовленным официальным видом, Слепаков увидел сначала молодую женщину, плохо причесанную блондинку с унылым носом, работавшую на компьютере, а затем, за другим столом, — симпатичного, тоже светловолосого крепыша лет тридцати, в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами. Он перебирал какие-то папки.

— Слепаков? Возьмите стул, пожалуйста.

Слепаков взял стул у стены, присел напротив симпатичного с подвернутыми рукавами.

— Капитан Маслаченко? — спросил в свою очередь Слепаков. — По какому по…

— Вы работаете? — перебил его оперуполномоченный. — Внештатный консультант? На пенсии по выслуге лет? Так. Карточку москвича имеете? Ага, хорошо. И паспорт с вами? Прекрасно. Дело в том, — Маслаченко глянул краем глаза в слепаковские документы, — Всеволод Васильевич… что вблизи от вашего дома во вторник, двенадцатого июля, обнаружили тело убитого гражданина республики Молдова… — опять справился в каком-то листе, — Джордже… в общем, Георгий Ботяну, восемьдесят первого года рождения, работавший по обслуживанию оптового рынка… Вот такие у нас события. Регистрация у него просрочена. Вы никогда не встречались с этим Ботяну, Всеволод Васильевич?

— Ни-ког-да, — отчетливо произнес Слепаков, раздельно выговаривая слоги и тем подчеркивая абсолютную невозможность его знакомства с погибшим гражданином Молдовы.

— А вы не выходили из дома двенадцатого июля в середине дня? Приблизительно от одиннадцати до двух часов.

— Да, был на улице, в магазине. Подходил к газетному киоску. («Эх, зачем сказал про киоск! Сейчас спросит про газету… какую газету покупал, тогда — всё…») Потом ездил на электропродажу… то есть распродажу всяких деталей… Попал под дождь… Приехал домой…

— Замечательно. — Опер что-то писал, слушая Слепакова. — Значит, мимо угла дома номер восемь и номер…

— Простите, господин следователь, — насыщенным металлическими обертонами, как бы едва сдерживаемым голосом заговорил внештатный консультант, — в чем вы меня хотите обвинить? Я никогда не встречал никакого… Коржа из Молдовы. Тем более не понимаю, какое отношение я могу иметь к его уб… к его смерти.

— Никто вас ни в чем не собирается обвинять.

— Значит, я могу идти?

— Конечно. Вы свободны идти куда хотите, раз вы никогда не встречались с убитым Ботяну.

Слепаков хотел встать, но внезапно ему ударило в голову: почему его вызвали? Почему вопросы задают именно ему, а не нескольким сотням жильцов, обитающих в соседних домах? А может быть, многих вызывали, как и его? А если нет? В чем тогда смысл его допроса? Что про него пронюхали?

— Вы, конечно, свободны, Всеволод Васильевич, — продолжил столь же приветливым тоном оперуполномоченный. — Я верю, что вы не знали и никогда не сталкивались с этим парнем. Но вот гражданин Хлупин утверждает, будто бы видел вас близко от места нахождения убитого и именно в то время, после одиннадцати часов.

— Я не знаю, кто такой Хлупин.

— Вы не знаете Хлупина? Соседа, живущего под вами, занимающего квартиру под вашей квартирой?

Слепакову, наверно, судьба устроила в этот день грандиозное испытание на выдержку, сообразительность, увертливость и способность переносить самые неожиданные, грозящие ему новости. «Ясно, старший лейтенант точно знает, что бандюгу из Молдовы гробанул я. Этот бегающий столько лет придурок меня заметил, проскользнув в тот день мимо. Но ведь нужно доказать, что он видел именно меня, а не кого-нибудь еще, черт бы его, гада, уволок…» — думал торопливо, но как-то очень холодно и сосредоточенно Слепаков.

— Я не знаю никого, кроме соседа, живущего рядом с моей квартирой — Званцова. Знаю также его жену и сына. Слышал, что нашу дежурную по подъезду зовут Тоня. Антонина Кулькова. Больше никого в доме не знаю ни по имени, ни по фамилии.

— Допустим. Но гражданин Хлупин, утверждающий, будто видел вас близко от места…

— А почему поганец из нижней квартиры Хлупин сам оказался там, где прирезали Джорджа с просроченной регистрацией? Может, он и есть главное действующее лицо и специально наводит напраслину на честных людей? Вам такое не приходило на ум?

Симпатичный Маслаченко засмеялся и закивал светловолосой головой:

— Вполне подходящая версия. Сам убил, потом побежал и сделал заявление на совершенно неповинного человека. Такое в нашей практике тоже бывает. Но — редко.

Слепакова уже трудно было сдержать в его внезапном вдохновении при множестве возникающих в голове версий. Соображение его усиленно работало.

— Кто видел Хлупина в том месте, в тот день и час? Где его свидетель? Нету? — распалившись, гневно и грозно вопросил Слепаков. — Тогда пошел ваш Хлупин, знаете куда?

— Догадываюсь, — остановил Слепакова капитан. — Поэтому я бы попросил вас не волноваться. Разговор между нами, Всеволод Васильевич, имеет, так сказать, чисто ознакомительный характер. Убитый… Как его? Ботяну Джордже. По полученным из общих источников сведениям, был замечен в противоправных действиях с прошлого года; но не собрались улики. Атак: воровство, попытка ограбления…

— Вот именно ограбление. Свои же, наверно, и прирезали, чего-то не поделили.

— Почему вы говорите все время «прирезали»? — поднял брови оперуполномоченный. — У Ботяну обнаружен перелом шейного позвонка об ограду газона.

— Значит, ножа не нашли? — с очень наивными глазами заинтересовался пенсионер Слепаков.

— Да ничего не нашли, — сказал капитан Маслаченко, откровенно позевывая. — Так, ерунду: обрывки газет в луже… Но, думаю, из-за того, что погибший не является гражданином Российской Федерации, состоял и раньше на учете как правонарушитель… И вообще не поймешь, кто он по месту работы и проживания… Я считаю, этот «висяк»… я хотел сказать — нераскрытое убийство — не будет влиять на план выявления преступлений. Вы свободны, гражданин Слепаков, с вас сняты малейшие подозрения. Собственно, и подозрений не имелось. Было только сообщение Хлупина. И тем более у него есть мотивы испытывать к вам неприязнь. (Белобрысая за компьютером хитро улыбнулась, как показалось Слепакову.)

— Неприязнь? — непритворно удивился Всеволод Васильевич. — С чего бы это? Между нами не возникало никаких ссор.

— Я не хотел бы обсуждать сейчас этот вопрос, — твердо заявил капитан Маслаченко. — Потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации. Галя, перестань хихикать. Занимайся своими компьютерными сверками. До свидания, гражданин Слепаков. Я позвоню на КПП.

Слепаков вышел из милиции словно бы приободренный, но одновременно в состоянии некоторой удрученности. Что-то у следователей на него осталось. Почему улыбалась белобрысая? Чего это Маслаченко с подвернутыми рукавами надел на себя маску неподкупного и строгого правосудия, перешел на сугубо официальный язык и не пожелал обсуждать мотивы, якобы побудившие жильца из нижней квартиры «оговорить»… словом, донести на Всеволода Васильевича? Загадка. Что такое «не хотел бы обсуждать сейчас… потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации…»? И зачем цыкнул на девку? И какая такая «благоприятная ситуация»?