После эксперимента, в котором все попытки приблизить икону к лицу директора не возымели ровно никакого действия — будто намагниченная, она скрипела досками, крошилась левкасом, но не желала входить в биополе обездушенного человека, — епископ побледнел, отбросил полушутливый тон. Немедленно пообещал свою помощь, поддержку здешнего священника, отслуживающего в храме элитные заутрени и вечерни, и всей братии, до которой сможет дозвониться в ближайшие часы. На несколько минут оставив мобильный телефон в покое, епископ вспомнил о самом важном — попросил директора дать ему номер с изображением «сатанинского порождения» для более качественного представления о новом облике врага человеческого. Директор без слов передал ему лежавший в бардачке экземпляр и с некоторым успокоением на месте души попрощался.
Епископ же прошел в апартаменты, дабы полюбопытствовать. Раскрыл страницу — и только глас мобильного телефона, выводившего «Шуточку» Баха, напомнил ему о времени и месте.
«Действительно, сатанинское порождение», — пробормотал епископ, включил связь и, так и не оторвавшись ни на секунду от журнала, проговорил минут десять с патриархом. Затем он еще поработал немного над бумагами прихода, привезенными с собой, но не очень охотно, и довольно быстро отправился на покой в Даниловский монастырь, начисто позабыв об обещании, данном директору. Журнал вместе с ним оказался в сей обители.
Наутро епископ поднялся весь разбитый, с твердым решением встретиться инкогнито с девицей, дабы узнать, каким методом действовать против козней врага рода человеческого. Он позвонил директору, но тот уже укатил на встречу — вот на сей раз с депутатами. Тихонько чертыхнувшись и перекрестивши в испуге рот, епископ спустился во двор, бормоча молитвы, назначенные себе в качестве епитимьи за малое прегрешение. И не заметил, как натолкнулся на серебристый «Бентли», припаркованный у самых ворот в обитель. Дожидавшийся у машины Азаил заметил злосчастный журнал в руке, кажется, ни на минуту так и не покинувший епископа, немедленно обо всем догадался и предложил посильную помощь.
Узнав, что имеет дело с бывшим ангелом на побегушках, переметнувшимся на сторону врага, епископ даже рассмеялся в предвкушении скорого накрытия медным тазом всего сатанинского гнезда им лично и охотно дал себя увезти в «Украину», в ресторане которой, его уже ждала Эсмеральда. Азаил усадил епископа, предложил каждому по карте вин и исчез.
Эсмеральда приветливо улыбнулась, епископ нервно сглотнул комок, подступивший к горлу, открыл рот и… замер. Улыбка приезжей красавицы не только выбила из головы все заготовленные фразы, но и самым диковинным образом подействовала на него. Разглядывая Эсмеральду, он теперь никак не мог заметить в ней и следа нечистой силы, хотя выявлять ее среди своих прихожан был великий мастер. Когда же он заговорил, то с удивлением заметил, что речь его пошла совсем о другом: он советовал своей собеседнице выбрать цинандали и, вместо сомелье, ручался за неповторимый вкус вина.
Эсмеральда слушала его и, как и прежде, улыбалась, кивала в нужных местах головой, взмахивала длинными густыми ресницами, поводила плечами и доверчиво наклонялась вперед, чтобы дать короткий ответ. Епископ был вынужден сильно превысить норму выпиваемого алкоголя — до полбутылки за один прием, да еще утром. И только затем распрощался с Эсмеральдой и на ватных ногах покинул ресторан, чувствуя, как вместе с оставляемой девушкой из него выходит жизненная сила. Он помедлил в дверях, еще раз обернулся, попробовал улыбнуться в ответ, но тшетно: лицо превратилось в маску.
Вернувшись, он попытался запретить себе встречаться с Эсмеральдой, напомнив о судьбе обездушенного директора, и обратился к хорошо знакомому архиерею с просьбой о вспомоществовании. Весь следующий день он провел в молитвах, перебирании четок и чтении труда Боэция «Утешение философией». Не помогло: на другой день он был в «Украине» и говорил о каких-то пустяках, вглядываясь в милое лицо и вслушиваясь в бархатистый голос. И более всего боялся, что Эсмеральде прискучит его пресная болтовня, она выйдет из-за стола и уйдет, а он…
Это было ужасно, это было кощунственно. Сама мысль об этом тиранила его сущность. Но после недели томления, после визитов в ресторан через день — каждый последующий он проводил то за Фомой Аквинским, то за Тертуллианом, то за Аврелием Августином — сломленный одним видом чужеземки дух епископа, прежде ждавший легкой победы над врагом, ныне сдался ему окончательно. Он возжелал улыбчивую обольстительницу, чей образ непрестанно терроризировал его, являясь перед внутренним взором даже во время прочтения св. Франциска Ассизского, и, возжелав, произнес ту самую роковую фразу, с коей начал свой гибельный путь директор. И почувствовал раньше, чем увидел, явившегося на зов Азаила, протягивающего стерильную булавку, перо и два экземпляра контракта.
«Торквемада по мне плачет», — пробормотал епископ. Подписав, он разрыдался, как ребенок, на плече Азаила. Демон по контракту утешал его, как умел, накапал валерьянки, однако действие это возымело обратное — едва почувствовав знакомый запах, епископ вспомнил директора и возопил из последних сил: «Убирайся вон!» Что последний сделал тут же, ведь ему тоже было нелегко находиться в обители, покровительствуемой святым Семейством, от которого совсем недавно был отлучен.
В номер Эсмеральды Азаил вбежал вприпрыжку и с нескрываемым восторгом стал расписывать предстоящую встречу, одна мысль о которой ввергла г-жу Зайчук в транс. Провести ночь с влиятельным владельцем глянцевого журнала — это еще куда бы ни шло, но с лицом духовным, да еще в сане епископа, переводя на военный язык, в чине генерал-майора. Тем более по линии съемок ей стали поступать очень заманчивые предложения, от которых Азаил небрежно отмахивался, намекая на увеличение предлагаемой суммы гонорара. С не меньшим удивлением смотрела она, как демон по контракту подмахивает все приходящие счета, даже не озабочиваясь количеством нулей, проставленных перед запятой, и лишь улыбаясь той же таинственной улыбкой, которой сам и научил Эсмеральду. Особенно когда она вопрошала демона по контракту о способах погашения долга, улыбка Азаила была особенно таинственна и чарующа — и этим заставляла Эсмеральду умолкать.
А тут еще священник!
— В принципе не пойму, какой смысл для моей карьеры, кроме греховного, может быть в епископе? Или ты хочешь скандала? — недоумевала хозяйка люкса, нервно выхватывая из рук Азаила очередную розу, белую, и бросая оную в вазу, к остальным. К удивлению демона, она попала.
— Не поймешь, пока не поживешь здесь с мое, — ответил он, отводя взгляд от цветов. — Это ведь Третий Рим, а не твоя Тмутаракань. Для успешного карьерного роста в любом деле непременно требуется покровительство духовного лица, и чем это лицо…
— Толще, — язвительно заметила Эсмеральда, вспоминая епископа.
— Чем значительней, тем лучше. Как в плане светском, ведь нынче без присутствия духовного лица ни одно дело не начинается, так и поминая о горних материях. Подобное покровительство, через моления залученного в твои тенета епископа, выводит нас на помощь того или иного святого. В данном случае, покровителя карьерного роста.
— Назови хотя бы одного такого.
— Симеон Столпник, вознесшийся над толпою и со столпа своего долгие годы раздававший благословения, — не задержался с ответом Азаил. В райской жизни он одно время работал в архиве, а потому знал всякого святого покровителя назубок. Крыть Эсмеральде было нечем.
— Но зачем же обязательно доводить дело с епископом до такой крайности? Да и святой вряд ли услышит падшего епископа.
Азаил даже головой покачал над ее неосведомленностью.
— Их дело. Нам главное, под покровительство епископа попасть. А что до крайности — так куда же вы, сударыня, денетесь без этого в Третьем Риме? Может, вы знаете такую работу, чтобы можно было без этого, чтобы начальник продвигал по службе за красивые глаза или особое рвение и при этом не хватал за мягкое место или не устраивал «полежалки» после работы? Нет, конечно, можно устроиться и так… в ДЭЗ, скажем, или на дровяной склад, но ведь нас это не устраивает. Нам ведь красоту свою надо проявить. И через нее кормиться. И хорошо кормиться, а не на три-четыре тысячи рублей. На тебя заказы сейчас идут очень хорошие, ты сама видела какие, но я всем отказываю, потому как знаю: стоит только повременить, будут еще лучше. Но без этого не обойдешься. Путь твой изначально предполагает пробивание стен обнаженными телесами; на сколько их хватит при такой жизни — зависит от твоей расчетливости и хорошей скупости. На всех не напасешься, хотя все, поверь мне, будут требовать именно этого, — на такой эффектной ноте и завершил свою речь Азаил.
