— Нет-нет, ничего! — отвечал он, с видимым усилием взяв себя в руки. — Я хотел бы закончить свой рассказ! Следующим этапом (после лишения правительства практически всех рычагов власти и прекращения всякой законодательной деятельности, которая не заставила себя долго ждать) было введение так называемого прославленного британского принципа Дихотомии в сельском хозяйстве. Мы буквально заставляли преуспевающих фермеров разделять своих работников на две партии с тем, чтобы они могли бороться друг с другом. Они, как и наши политические партии, получили название «рулевых» и «оппозиции». В задачу «рулевых» входили пахота, сев и все прочее; и вечером им платили, исходя из объема выполненных работ. Задачей же «оппозиции» было всячески мешать им, и платили им смотря по тому, насколько успешно им удавалось помешать «рулевым». Фермеры обнаружили, что теперь им приходится платить своим рабочим вдвое меньше, и поначалу встретили это новшество с энтузиазмом, не обратив внимания, что объем работ сократился вчетверо.

— И что же было потом? — спросил я.

— Видите ли, потом они вообще перестали интересоваться этим. За очень короткое время дела практически остановились. Никаких работ в поле не велось. «Рулевым» не платили ни гроша, зато «оппозиция» получала все сполна. И пока фермеры окончательно не разорились, они так и не узнали, что плуты-рабочие просто договорились между собой, а полученные денежки делили пополам. О, это было забавное зрелище, смею вас уверить! Так, я нередко видел, как пахарь, запрягши в свой плуг пару коней, изо всех сил старается продвинуть его вперед, тогда как другой пахарь — уже из рядов оппозиции, — впрягши в тот же самый плуг, но с другой стороны, трех ослов, со всем усердием тянет его назад! А плуг ни на дюйм не подается ни в ту, ни в другую сторону!

— Ну, мы, к счастью, никогда не делали ничего подобного! — воскликнул я.

— Это потому, что вы не столь последовательны, как мы, — возразил Господин. — Иной раз — простите за резкость! — даже выгодно быть ослом. Не ищите в моих словах никаких личных выпадов. Сами знаете, все это было давным-давно!

— Неужели принцип Дихотомии не принес положительного результата ни в какой сфере? — спросил я.

— Ни в единой, — печально вздохнул Господин. — Особенно кратким оказался опыт его применения в коммерции. Владельцы магазинов отказывались следовать ему после того, как, разделив своих продавцов на две партии, они обнаружили, что пока одна половина выкладывает товары на прилавок и разворачивает их, другая половина опять упаковывает их и уносит на склад. Они заявили, что публике это не нравится!

— Ничего удивительного, — согласился я.

— Так вот, мы несколько лет проверяли действенность хваленого «Британского принципа». И в конце концов дело кончилось… — Тут его голос неожиданно дрогнул; бедный Господин перешел почти на шепот, а по его щекам покатились крупные слезы. — …Дело кончилось тем, что мы оказались втянутыми в войну. Состоялось грандиозное сражение, в котором наши войска имели большой численный перевес. Но кто бы мог ожидать, что сражаться будет всего половина воинов, тогда как другая начнет стрелять им в спину?! Дело кончилось сокрушительным поражением. Это привело к восстанию, и почти все члены правительства были убиты мятежниками. Даже я был обвинен в государственной измене — за слишком рьяную проповедь «Британского принципа»! Все мое имущество было конфисковано, а меня… меня… меня отправили в ссылку! «Сами видите, какие беспорядки у нас творятся! — сказали мне новые власти. — Может, вам лучше подобру-поздорову уехать куда-нибудь подальше?» Сердце у меня разрывалось, но мне все же пришлось покинуть родину!

В зале опять раздались меланхоличные звуки; они слились в грустную мелодию, а из мелодии возникла песня. Но на этот раз я уже не мог разобрать, кто поет: Господин, Французский Граф или кто-то еще.

«Слезами горю не помочь…

Не лучше ль вам убраться прочь?!

Мы с вашей дочкою вдвоем

Спасемся, с вами ж — пропадем…

Пора! Спасенья час настал:

Мне опыта не занимать.

Не суйтесь лучше к нам!» — вскричал

Тоттлс. (Вот что он хотел сказать.)

Мелодия постепенно смолкла. Господин заговорил своим обычным, знакомым голосом:

— Расскажите мне еще о чем-нибудь, — попросил он. — Прав ли я, полагая, что, хотя в ваших университетах студент может просидеть хоть тридцать или даже сорок лет, вы экзаменуете его по окончании третьего или четвертого года учебы?

— Да, так оно и есть, — подтвердил я.

— Получается, вы экзаменуете человека в самом начале его карьеры! — проговорил Господин, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — И где же гарантия, что он уже обладает всеми необходимыми познаниями — заранее, как говорят у нас?

— Да нет никакой гарантии, — отвечал я, озадаченный ходом его рассуждений. — А как это делается у вас?

— Мы устраиваем ему экзамены по окончании тридцатилетнего или сорокалетнего срока, а не в начале его, — сдержанно отозвался джентльмен. — В среднем его познания составляют на одну пятую меньше, чем в начале — видите ли, процесс развития забывчивости протекает примерно с одинаковой скоростью, — и тот, кто забывает меньше, пользуется большим почетом и получает больше жалованья.

— Значит, вы даете ему деньги тогда, когда они ему уже почти не нужны? Получается, что большую часть жизни он живет неизвестно на что!

— Не совсем так. Он выдает торговцам расписки, и они, на свой страх и риск, снабжают его всем необходимым тридцать, сорок, а то и пятьдесят лет. Зато, когда он становится стипендиатом — а стипендиаты у нас получают в год столько же, сколько у вас за пятьдесят лет, — он легко может расплатиться по всем своим счетам, и даже с процентами.

— Но допустим, он не получит стипендии. Что тогда? Ведь такое иногда случается, не так ли?

— Иногда бывает, — подтвердил Господин, немного смутившись.

— И как же поступают торговцы?

— О, они учитывают буквально все! И если кто-нибудь из учащихся ведет себя дерзко или впадает в отупение, они просто отказываются отпускать ему в долг. О, вы и представить себе не можете, с каким энтузиазмом вечный студент принимается вспоминать давно забытые науки и языки, когда мясник отказывается снабжать его говядиной и бараниной!

— А кто у вас экзаменаторы?

— Молодые люди, только что поступившие в университет и преисполненные всяких знаний. Вам это может показаться странным, — продолжал он, — когда зеленые мальчишки экзаменуют почтенных пожилых людей. Я знавал одного студента, которому пришлось экзаменовать собственного деда. О, это, без сомнения, было настоящим мучением для них обоих! Пожилой джентльмен был сед как лунь…

— Сед как что? — спросил я, сам не зная зачем, и почувствовал себя весьма неловко.

Глава четырнадцатая

ПИКНИК БРУНО

— Сед как сед, — последовал удивленный ответ. — А теперь, Бруно, я расскажу тебе сказку.

— А я тоже расскажу тебе сказку, — поспешно отвечал Бруно, боясь, что Сильвия, как всегда, помешает ему. — Жила-была Мышка, маленькая, совсем крохотная Мышка, маленькая-премаленькая! Ты никогда не видели такой малюсенькой Мышки…

— И что же, с ней ничего не произошло? — спросил я. — Выходит, тебе просто нечего рассказать о ней, кроме того, что она совсем крохотная?

— Так и есть. С ней никогда ничего не случалось, — подтвердил Бруно.

— И почему же с ней ничего не случалось? — спросила Сильвия, сидевшая возле него, положив головку на плечо братика и терпеливо дожидаясь своей очереди.