Он молчит. Только глаза темнеют, а пальцы на моих плечах будто вбиваются глубже.

— Вот оно… подвох, — произносит он наконец, глухо. — Вот оно наказание.

Я провожу ладонью по его щеке, но в голосе — только сталь: — Я не хочу, правда не хочу, чтобы моя дочь или сын жили так, как жила я. Чтобы прятались от угроз, чтобы видели кровь и слышали крики. А это будет неизбежно, если ты останешься в криминале. Так что решай, Давыдов. Решай.

Я целую его в губы коротко, резко, будто ставлю точку, стряхиваю с себя его руки и поднимаюсь. В груди гул, сердце бьётся как после бега, но я не останавливаюсь. Иду к родителям, в гостиную, оставляя его позади. Пусть переварит.

— Надо Ульяне позвонить, — говорю виновато, когда сажусь рядом с родителями. Стараюсь улыбнуться, будто этим можно стереть неловкость, но губы дрожат.

— Она звонила, уже домой едет, — отвечает отец сухо, и я ощущаю, что он до сих пор злится на весь этот скандал. Мама же берёт меня за руку, и вдруг её голос меняется, становится тише, тревожнее: — Олесь, он не бьёт тебя?

Я моргаю, ошарашенная этим вопросом. Столько лет мама видела всё — его жёсткость, его резкие слова, его вспышки ярости. Но именно меня он никогда не касался грубо. Никогда.

— Нет, конечно, — выдыхаю я и чуть сильнее сжимаю её пальцы.

Мама всматривается в меня, как будто ищет трещины, которых я сама не замечаю. Потом тихо кивает: — Ну ладно. Но если что, ты всегда можешь вернуться домой. Всегда.

Ко мне тут же подбегает Цезарь, тяжёлый, мощный, но сейчас он словно щенок. Ставит морду на мои колени, фыркает и требует, чтобы его гладили. Я опускаю ладонь на его голову, чувствую тёплую шерсть, и сердце становится чуть спокойнее.

Вдалеке, у окна, Борис ходит взад-вперёд с телефоном, жестикулирует, его голос глухой, злой. Он кого-то отчитывает или приказывает — я не вслушиваюсь в слова, но ощущаю знакомую силу, от которой многим становится страшно. А мне… привычно.

Я глажу Цезаря за ухом, он довольно щурится, и тихо произношу:

— Мой дом тут, мам.

Эпилог. Спустя два года

Эпилог. Спустя два года

Эпилог. Спустя два года

Олеся мечется по кухне так, будто у нас в доме проверка МЧС и президент вот-вот войдёт с блокнотом для замечаний. Воздух густой от запаха специй и горячего масла, свет из окна ложится полосами на плитку, блестящую после её неустанных протирок. Салфетки идеально сложены, тарелки уже расставлены, столешницы сияют. А сама — раскраснелась, щёки горят, пряди выбились из косы, и от этого она кажется ещё более настоящей. Красная, суетливая, но чертовски красивая — как та самая курица в духовке, которую она доводит до идеала.

Я ловлю её у ванной, прижимаю к стене, пока она скользкой тенью пытается улизнуть мимо. Влажный пар, оставшийся после душа, окутывает нас, на кафеле блестят капли, а её дыхание сбивается, как у загнанной, только не от усталости — от меня.

— Ну что ты панику разводишь, — наклоняюсь ближе, нарочно растягивая слова, — пошла бы лучше с Русланом поиграла. Я лично устал играть лошадь.

Она поднимает подбородок, упрямая, но глаза сверкают, как огоньки под стеклом.

— Ну знаешь, — шепчет, и голос звучит так, что внизу живота натягивается струна, — ночью тебе это очень даже нравилось.

Я улыбаюсь, не сдержав смеха, и целую её жадно, ощущая вкус её губ, горячих, чуть солёных после спешки. Ладонь скользит ниже, нахально, сжимая её упругие ягодицы, и в голове простая, грубая мысль: как же мне досталась эта женщина.

Я не удерживаюсь — смеюсь, целую её, прижимаю к стене и ладонью жадно сжимаю её ягодицы. Она дергается, бьёт меня локтем в бок, но в глазах — то самое сияние, от которого я каждый раз ловлю себя на мысли: этот огонь держит меня куда крепче любых сделок.

— Поймала, конечно, — мурлычу ей в губы. — Я, кстати, не против ещё раз поиграть в коня. Может, даже с последствиями.

— Ты шутишь что ли? Я только в джинсы свои влезла! — фыркает она, вырывается и уходит в сторону коридора, тряхнув косой так, что волосы ударяют меня по щеке.

— А я тебе новые куплю, — лениво догоняю её, наслаждаясь её шагами, этой торопливостью, в которой сквозит вся она — маленькая, упрямая, суетливая и моя.

— Тебе бы лишь бы что-нибудь купить, — отталкивает меня, не глядя, и тут же проверяет, ровно ли стоит ваза с цветами. — Ты лучше скажи, крышу садику сделал?

— Уже в процессе… — начинаю оправдываться, но вижу, как она вдруг морщится и тянет носом воздух.

Запах. Горелое.

— Курица! — она толкает меня обеими ладонями в грудь и мчится на кухню.

Я остаюсь в коридоре, усмехаюсь, слушая, как её шаги гулко стучат по паркету. Через секунду по дому расползается густой дым. Чёртова птица — пол-часа я уговаривал её, что стоит вызвать кейтеринг, но нет, ей нужно было самой устроить «домашний праздник».

Я вхожу в кухню следом. Дым валит из духовки, как с боевого поля. Воздух плотный, глаза щиплет. Она стоит с прихваткой, размахивает противнем так, будто это оружие против всей кулинарной катастрофы разом. Щёки красные, волосы выбились из косы, и она, черт возьми, всё равно выглядит так, что хочется снова прижать её к стене.

В тот же миг звенит домофон. Звонок разрезает шум кухни, дым и её лихорадочные движения.

— Боря! — кричит она, вытаращив глаза, будто я виноват в том, что курица превратилась в чёрный уголь. — Ну я же просила!

Я опираюсь на косяк, не спеша, как будто и нет в комнате дыма, и с нарочитой ленцой бросаю:

— Малыш, это просто мой отец, а не президент.

— Олеся, детка, я очень люблю прожаренную курицу. С корочкой. У Алисы это вообще коронное блюдо.

На пороге — он. Высокий, плечи всё ещё держит так, будто на них можно положить бетонную плиту. Седина в висках, строгий костюм, взгляд — цепкий, как когда-то на совещаниях, где я ещё был мальчишкой среди его людей.

Рядом с ним — молодая, тонкая женщина, его жена Алиса. Держится скромно, хотя и известная художница. Рядом с ней моя маленькая сестренка Ярослава.

— Батя, — протягиваю руку. Его ладонь всё ещё крепкая, сухая. Он не жмёт, а будто проверяет — кто из нас сильнее.

— Борис, — кивает он, глаза блуждают за моим плечом, туда, где уже топает Руслан, держась за стенку. Я же подзываю к себе пятилетнюю Яську и она тут же прыгает ко мне на руки.

Она заливается смехом, целует меня в щеку, а потом просится к Цезарю, который не успел спрятаться. Судя по его морде он крайне недоволен тем, что в доме стало больше детей.

А я не против. С некоторых пор одиночество больше меня не привлекает.

Олеся все еще напряжена, но после истории о трех сожженых Алисой курицах немного расслабилась.

Вечером, когда дети наконец уснули, а батя с Алисой уединились в гостевой спальне, мы с Олесей стояли на кухне, разгружали посудомойку. Металл тарелок тихо звенел, в окне отражался огонёк фонаря из сада. Она всегда любила в выходные меня запрягать бытовой работой — мол, Нине надо отдыхать. Несколько раз у нас были из-за этого ссоры: я предлагал расширить штат, а она стояла на своём. И, если честно, я понимал её. Не хотелось, чтобы в доме шастала толпа посторонних.

— Борь, — вдруг сказала она, не поднимая глаз от кастрюли, — я поняла, что никогда не спрашивала… а где твоя мама?

Я даже тарелку выронил. Керамика с треском ударилась об пол и раскололась на крупные куски.

Посмотрел на неё — серьёзная, глаза тёмные, ждущие. И вдруг понял: до её появления я к женщинам относился, как к мусору. Брал, использовал, выбрасывал. И даже про мать никогда не думал. А потом однажды нашёл её — и понял, что зря искал. Она из разряда таких как Ульяна. С такими родственниками лучше держаться подальше. Вот и Ульяна сбежала с очередным мужиком, а потом вообще попалась в Турции с запрещенкой и села на два года. А ее дети регулярно тусуются у нас.

— Она была дочкой губера, — выдохнул я. — Когда залетела, ребёнок ей был не нужен. Отказалась. От меня отказалась. Неприлично ей было иметь сына от бандита.