Он кивнул.

Я даже отшатнулась, уперев руки в бока и глядя на запущенный газон нашего особняка.

– И я выбираю жертву Жатвы?

Седрик кивнул.

– А если отказываюсь?

– Я беру его мать. У вас схожая к-комплекция.

К горлу подкатил рвотный комок. Как тесно плела свои нити судьба. Стоило мне только поумиляться матери Уоррена, как я узнала, что она может умереть. Не выжидал ли Седрик именно этого момента?

– Ты блефуешь, – попыталась возразить я. – Ты не заберешь у мальчишки мать.

Седрик ухмыльнулся и пожал плечами, как бы говоря, мол, кто знает. Он не выглядел монстром, но у некромантов издавна не все в порядке с головой, потому что понятия конечности для них не существовало, не говоря уже о том, что они не верили и в загробную жизнь, а уж тем более в чей-то суд. Они осквернили самое святое, что было в человеческой жизни, – смерть. Был ли этот грустный мужчина, у чьих ног примостился мой любимый пес, действительно сородичем некромантов во всех смыслах?

На кону стояло слишком многое. Лучше не хитрить и не елозить. Более того, после смерти мое тело мне вряд ли понадобится. Да, похоронить меня не смогут. Да, Каспий, Хейзер, Вольфганг, Уоррен и Кави будут видеть мою оболочку. Но где гарантия, что некромант сам не помрет раньше меня? Я надеялась на это, хотя не верила в долгую жизнь, а Седрик был старше меня примерно вдвое.

– По рукам. Но мы узаконим это на бумаге, юридически и магически. – Я ткнула в него пальцем. – Если смерть будет насильственная, тело тебе не достанется, если же своим чередом, то ладно. Но жертву Жатвы выбираю я.

Седрик согласился.

Ладно. Это всего лишь вторая Жатва, впереди еще третья. Все зависело от победителя лотереи.

Мы скрепили с Седриком руки. Потом он незаметно вытер свою о брюки, надеясь, что я не обращу внимания. В этом жесте читалась брезгливость.

Мы разошлись, договорившись встретиться у юриста на следующей неделе. Мобильного телефона у Седрика не было, он дал мне свой адрес. На прощание сказал, что не может вернуть мне собаку, но будет не против, если я изредка буду с ней гулять. Предложение меня не заинтересовало. Пес больше не был моим Полли, как и я не была маленькой девочкой.

Что я имела в остатке? Спасенная жизнь матери Уоррена, о которой он не должен был узнать. Отданное тело некроманту – не самая большая потеря в моей жизни, но примириться с ней я вряд ли когда-нибудь смогла бы. Но главное – закон обратной лестницы и Ленор. Мы знали мотив и подозреваемых. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки, и у меня была хотя бы одна зацепка.

У двери стояла огромная коробка, подписанная моим именем. Я даже испугалась, думая, что спугнула удачу. Но там оказались мои вещи с мемориала. Я приняла их с не свойственным мне спокойствием, лишь единожды дрогнув, припоминая свою истерику.

Я разложила все прямо в коридоре, у лестницы, понимая, что деть мне их некуда. Детские воспоминания, связанные с каждой потрепанной игрушкой, безделушкой, платьицем или фотографией, оказались осквернены. Теперь я смотрела на них с неприязнью, думая, куда мне их спрятать. Наверное, на чердак.

Но кое-что меня действительно поразило, даже испугало. Я не приметила их в общей куче у мельницы. Три книжки из десятка других были перевязаны черной похоронной лентой: Библия, «Алиса в Стране чудес» и «Ивейн, или Рыцарь со львом».

– Что у тебя нового, Ивейн? – спросил Трикстер, покачивая ногой.

С каждой новой встречей он все больше и больше оттаивал, открывая свою истинную сущность. Я же сильнее замыкалась, тщетно пытаясь взять себя в руки и не сказать лишнего. Наивные вопросы превращались в истерику, к концу каждой беседы я чувствовала себя морально опустошенной и одновременно перегруженной. Мысли становились материальными, приобретали вес и давили на меня изнутри.

Что нового? Много чего случилось со времени последней встречи, но ничего из этого нельзя было говорить Трикстеру. Да и я была уверена, что он все это знал, если не сам придумал и устроил.

– Я написала завещание. – Брови Трикстера приподнялись вверх, он довольно цокнул и даже хихикнул. – Библиотеку – Уоррену, особняк и имущество – Вольфгангу, а если не Вольфгангу, то семье Брутто.

На последнем настаивал юрист. Не на семье Брутто, конечно, а на плане «Б». Кажется, он надеялся, что я все отдам Комитету или Асмодею, но, вспомнив тесную квартирку Каспия, я решила, что лучше отдать ему. Он много для меня сделал.

– Уоррен… человечишка, – задумчиво промычал Трикстер. – Ты не размышляла о том, что проецируешь на него свои отношения с Кави?

Я взвыла от новой головной боли. Знала ли я, что все мое поведение – лишь следствие детства и не более? Конечно, я догадывалась, что это основа психоанализа, но должно же быть еще что-нибудь.

Трикстер улыбнулся, как истинный садист, в ожидании моей рефлексии или опровержений.

– Да, признаю.

Трикстер разочаровался, даже немного нахмурился. Тактика ведения с ним «ментального боя» оказалась очень простой: смирение. С ним просто нужно было соглашаться, даже не слушая, что он говорит. Трикстер утыкался в стену и все пытался извернуться, чтобы подколоть меня больнее. Самым опасным его оружием оказался эдипов комплекс по отношению к Кави. Это было очевидно, но настолько извращенно, что я почувствовала себя грязной и мерзкой. Мальчики часто в детстве говорят матерям, что, когда вырастут, женятся на них. Кави я об этом не говорила, но по-детски намекала и, конечно, мечтала. Сейчас наши отношения были еще более запутанными, и мысль о том, что надо вернуть ему эти чертовы книги… Боже, книги. Только не сейчас.

Я ответила тогда Трикстеру, что сейчас относилась к Кави больше как к сыну, которого надо уберечь и о котором следует позаботиться. На что он процитировал мне что-то с названием «материнское и генитальное».

Мы будто играли в шашки, где каждый пытался уберечь все, не позволяя съесть ни другому, ни самому. Мы зашли в тупик, гоняя однотипные темы по кругу.

– Ты боишься смерти?

Я перевела взгляд на отражение в стеклянной поверхности шкафа картины «Девушка и Смерть». Не зря я тогда подумала, что Трикстер повесил ее специально для меня.

– Смерть всегда была около меня, с самого рождения. Элиза, отец, Кави в какой-то мере, Полли. – Он нахмурился: понял, что я оговорилась, и, возможно, уже в курсе, что я встретилась с Горцем и видела своего зомби-пса. – Смерть собаки – не такое уж событие, но для ранимой детской психики… – продолжала болтать я, ведя разговор явно не туда.

Он знал, что я попытаюсь выкрутиться, но великодушно заминал тему, хотя я видела тень недоумения на его лице. Я же знала: он был способен на большее – устроить обычный спектакль в духе «Гекаты», но медлил или, напротив, втирался в доверие.

– Еще и Жатва…

Трикстер показал зубы. Кажется, он что-то знал о нашем маленьком договоре с Седриком или делал вид, что в курсе его. Это было предсказуемо, каждый мог догадаться, что я не оставлю так просто вопрос о Жатве и брошусь на защиту «своего человечка». Я прикрыла глаза руками. Да, для Уоррена я была «Кави», демоном и ифритом, открывшим ему новый мир. Я заботилась о нем и оберегала, сама не зная почему. Никакого любовного чувства, несмотря на ревность Селены, или выгоды. Уоррен был мне другом и частичкой того мира, к которому я никогда не буду принадлежать: мира людей.

С Трикстером я закончила на двадцать минут раньше, потому что мне надоело тупое молчание. Не погоду же нам обсуждать у него в кабинете? «Ой, сегодня дождь. Это напоминает тебе о том, что ты убила свою мать?»