– Передайте советскому правительству и лично господину Сталину, – задумчиво произнес он, – что мне пока трудно оказывать более реальную помощь вашей стране. Мы, американцы, еще не готовы к решительным действиям. Нас задерживают наши британские партнеры. Но сердцем и душой американский народ – с нашими русскими союзниками…

Работа Всемирной студенческой ассамблеи шла своим чередом. Были на ней интересные доклады, были и жаркие дискуссии, при которых спорщики чуть не бросались друг на друга с кулаками. Например, при обсуждении так называемого «индийского вопроса» смуглый студент из Бомбейского университета с чалмой, накрученной на голове, кричал бледнолицему британцу из Оксфорда: «Колониальный пес! Мы всех вас рано или поздно перебьем и завоюем независимость!» Индийцев и англичан с трудом разняли, и бомбеец прибежал к русским жаловаться. Мы очень сочувствовали угнетенным народам Малой и Юго-Восточной Азии, но затевать скандал на международном мероприятии – такого приказа нам в Москве никто не давал…

Скажу сразу, что включить в декларацию, принятую на последнем заседании Всемирной студенческой ассамблеи, пункт об открытии второго фронта в Европе не удалось. Впрочем, организаторы все-таки пошли с нами на компромисс. Вместо него делегаты приняли «Славянский меморандум», который в жесткой форме осуждал германский фашизм и призывал к объединению всех народов в борьбе с ним. О принятии этого меморандума сообщили многие газеты и радиостанции, а наиболее развернутую его публикацию дало Телеграфное агентство Советского Союза.

Теплый, солнечный вечер 5 сентября 1942 года участники ассамблеи провели на лужайке возле Белого дома. Правительство США устроило там прием в честь завершения сего студенческого международного съезда. Вела его Элеонора Рузвельт. Десятки юношей и девушек с бумажными тарелочками, сэндвичами и бутылочками с прохладительными напитками прогуливались в одиночку и группами по аллеям дивного французского парка и рассуждали о целях и задачах демократического молодежного движения.

Первая леди больше всего внимания уделяла нашей делегации.

Она уже знала пять русских слов: «спасибо», «хорошо», «да», «нет», «конечно». Наши беседы с ней приобрели не совсем формальный характер, мы стали держаться свободнее. Элеонора шутила, смеялась, рассказывала нам о том, как придумала и подготовила эту акцию. По ее замыслу, ассамблея должна была носить сугубо культурно-просветительный характер и способствовать распространению ценностей американской жизни в международной молодежной среде. Но появление русских многое изменило. Мы говорили о войне слишком страстно, слишком взволнованно. Мы знали о ней много. Так, война, прежде далекая и даже непонятная американцам, вдруг приобрела зримые черты: страдания простых людей, кровь, пролитая в бою, смерть, настигающая мгновенно. Госпожа Рузвельт благодарила нас за это и выражала надежду на то, что наши рассказы услышат другие жители ее родной страны, всего континента.

«My darling»[28]

Следующим утром мы явились к Литвинову в кабинет и передали ему тексты декларации Всемирной студенческой ассамблеи и «Славянского меморандума». Посол поблагодарил нас за активную работу, сказал, что мы проявили высокую идейно-политическую подготовку, способность к публичным выступлениям, умение отстаивать коммунистические идеалы в спорах с буржуазными оппонентами. Он сообщил, что американские партнеры предложили продлить пребывание студенческой делегации и отправить ее в поездку по городам США для лучшей пропаганды деятельности стран Антигитлеровской коалиции. Посольство СССР данное предложение приняло.

Такое решение никого из нас не обрадовало.

Владимир Пчелинцев и я мечтали поскорее вернуться домой, поскольку с конца июля начались ожесточенные бои на Сталинградском фронте. Немцы рвались к Волге. В начале августа части гитлеровской Шестой армии подступили к предместьям Сталинграда. Советские войска оказывали захватчикам упорное сопротивление, но враг, имевший численное превосходство, в сентябре вплотную приблизился к городским кварталам, там шли постоянные схватки. Позиционная борьба приобретала устойчивый характер, следовательно, наступало лучшее время для действия снайперов. Мы не собирались останавливаться на достигнутом: у него – 154 фрица, у меня – 309 – и хотели увеличить свой боевой счет на огневых рубежах города, стоявшего у великой русской реки.

Литвинов спокойно выслушал наши доводы, напомнил, что офицеры должны всегда выполнять приказы Верховного Главнокомандующего РККА, и предложил подготовиться к поездке в Нью-Йорк в воскресенье, 6 сентября. Это – национальный праздник в США, День труда. Поедем мы рано утром, на железнодорожном экспрессе Вашингтон – Нью-Йорк, форма одежды – парадная.

На вокзале в Нью-Йорке делегацию, как обычно, встречали журналисты. Но им не дали вдоволь порезвиться, оттеснили прочь. Нас усадили в автомобиль и в сопровождении полицейского эскорта, под вой сирен и треск мотоциклетных моторов доставили к парадному входу в Центральный парк. Там собралась большая толпа. Крепкие ребята в пиджаках и кепках, но с военной выправкой, подняли нас на плечи и понесли к сцене. Мэр города Ла Гардиа в микрофон объявил, что на митинг прибыли представители героической Красной армии, и выразил восхищение титанической борьбой русского народа с германскими фашистами. Толпа в парке ответила мэру восторженным ревом.

Потом выступил негритянский певец Поль Робсон. Он спел на русском языке песню композитора Дунаевского «Широка страна моя родная…».

Митинг закончился вручением советским гостям символического подарка – искусно сделанного в виде сердца медальона из мореного дуба с серебряной пластиной посредине с надписью: «За активное участие в борьбе с фашизмом». Подарок пришлось принимать мне. После этого следовало произнести ответную речь, короткую, но вразумительную.

– Дорогие друзья, – начала я. – Догадываясь о своей неминуемой гибели, фашистский зверь делает отчаянные попытки нанести удар по объединенным народам прежде, чем это сделаем мы, союзники, по отношению к нему. Дело жизни и смерти свободолюбивых народов каждой страны – напрячь все силы для оказания помощи фронту. Больше танков, больше самолетов, больше орудий, славные американские труженики!..

Мой голос, усиленный микрофоном, летел над притихшей толпой, эхо отдавалось в самых дальних аллеях парка. Конечно, жители Нью-Йорка до выступления переводчика не понимали слов, но улавливали интонацию. Я хотела передать людям свои горячие чувства, вызвать сострадание к нашему народу, добиться отклика в их сердцах. Кажется, это удалось. Толпа ответила мне сначала сдержанным гулом, потом громом аплодисментов, приветственными криками…

Потом был официальный обед у генерального консула СССР Виктора Алексеевича Федюшина. Был вечерний прием в Союзе меховщиков США. Там нам вручили подарки: мне – шубу из шкур енота длиной в пол, ребятам – роскошные куртки из бобра. Меховщики устроили знатное застолье, на нем присутствовали многие представители деловых кругов, чиновники из городской администрации, деятели культуры и искусства.

Именно тогда мне представили этого человека – Уильяма Патрика Джонсона, владельца металлургической кампании, миллионера. Ничего необычного в нем я не нашла. Довольно высокого роста, среднего телосложения, приятной наружности джентльмен лет тридцати пяти, как все на том приеме, слегка коснулся губами моей руки и сказал несколько слов, достаточно банальных, про мою внешность, про яркое выступление на митинге в Центральном парке, где он, оказывается, присутствовал. Необычно прозвучало лишь его настойчивое приглашение посетить принадлежащую ему усадьбу в пригороде Нью-Йорка, в которой находится коллекция живописи русских художников-авангардистов начала ХХ века. Об авангардистах я имела весьма смутное представление, а хорошо знала лишь работы художников-передвижников и особенно ценила картины баталиста Василия Верещагина.