На невысоком холме посреди обширного поля, обрамленного зеленеющим лесом, возносилась к ясному небу ослепительно белая башня, высотой превосходившая все виденные Ахоном до сей поры здания. Башня выглядела совершенно невесомой и представлялась скорее миражом, нежели реально существующим строением. Казалось, весь Храм — это морок, призванный заслонить нечто такое, что не должны (или не способны?) были увидеть человеческие глаза. Это ощущение усиливалось еще и оттого, что Храм, несмотря на яркий свет клонящегося к закату солнца, не отбрасывал никакой тени.

Возможно, из-за того, что высоко-высоко, над острой, как игла, вершиной башни, в безмятежно синеющем небе переливалось и мерцало сияние, мало уступавшее по силе свету солнца. Цвет сияния невозможно было описать человеческим языком. Расплавленное золото полуденного светила перемешалось в нем с зеленоватым лунным серебром, а прозрачная рассветная лазурь непостижимо слилась с пурпурным закатным пламенем.

Несмотря на яркость, затмевающую солнечный свет, сияние не ослепляло. Оно завораживало и притягивало взгляд, и, раз взглянув, Ахон лишь с большим трудом смог отвести от него глаза.

А потом ошеломленный и растерянный Ахон увидел Посланника. Тот, опустив руки, стоял в арочном проеме входа в Храм и смотрел… прямо на Ахона. Их разделяло не меньше сотни саженей, и, по правде говоря, Ахон не мог с такого расстояния ясно разглядеть лицо Посланника, и все же он был уверен: Посланник смотрит именно на него. Он чувствовал этот взгляд.

Стик первым шагнул к Храму, и вдруг все переменилось.

Исчезла белая башня, исчез зеленый лес, чистое поле, окружавшее Храмовый Холм. Багровое пламя ревущей стеной взметнулось к потемневшему небу, преграждая путь святотатцам. Ахон ощутил кожей опаляющий жар и непроизвольно вскинул ладонь, заслоняя глаза…

И тут на него обрушилось нечто. Волна холодного, безысходного отчаяния затопила душу… Невыносимая жалость к себе комком подступила к горлу, обернулась тягостным сожалением о бессмысленности и никчемности всего сущего… Неизбывная тоска по Непостижимой Истине мутным осадком опустилась на дно души, всколыхнув злость, холодную ненависть к равнодушному и безжалостному миру… Сжигающим душу пламенем вспыхнуло желание мстить, мстить всему и вся за свою нелепую, пустую жизнь… Рушить, жечь, крушить все без разбора!..

Ахону показалось, что то ли от веющего в лицо жара, то ли от жара, сжигающего его изнутри, кровь вот-вот закипит в его жилах. Он понял, что если прямо сейчас не удовлетворит жажду разрушения, то клокочущая в теле злоба просто разорвет его изнутри. Или, что еще страшнее, рассеется без следа, оставив его задыхаться в скользких объятьях отчаяния…Не в силах больше терпеть, он зажмурился до слез из-под век и отшатнулся, попятился назад…

И жар сразу отхлынул, ослаб. Тоска, отчаяние, злость — все в мгновение ока превратилось в воспоминания, померкло, как меркнет в момент пробуждения кошмарный сон. Опьяненный чувством внезапного облегчения, Ахон осторожно приоткрыл глаза и увидел: Стик, пригнув голову, шел прямиком в бушующее огненное пекло. Шел, наклонившись вперед, будто преодолевая сопротивление бьющего навстречу ураганного ветра. Полы его плаща развевались, словно крылья чудовищной летучей мыши. Ахона обдало могильным холодом, и пламя, заслонившее Храм, опало, угасло и рассеялось, словно его и не было вовсе. Ахон снова увидел зелень травы и белую иглу Храма на фоне равнодушно-голубого неба, и только холодная испарина на лбу напоминала ему о вспышке потустороннего пламени.

Стик тем временем одолел уже половину расстояния до Храма, и Ахон, подталкиваемый страхом и нетерпением, неуклюжей рысцой припустил следом. Догнал и пошел рядом со Стиком, борясь с желанием схватить того за руку, остановить, развернуть…

Посланник встретил их спокойной доброжелательной улыбкой. Отступил в сторону, жестом предлагая непрошеным гостям войти в Храм.

Ахон украдкой бросал на Посланника робкие взгляды и ощущал растущее замешательство. Перед ним был среднего роста, среднего телосложения и самой обычной внешности человек. Одежда его была под стать мастеровому или торговцу средней руки: простая полотняная рубаха, холщовые штаны и кожаные сандалии на босу ногу. Ничего общего ни с подчеркнуто аскетическими, повседневно-черными одеяниями Служителей, ни с их праздничными, ослепительно-белыми, сверкающими золотом одеждами.

Умом Ахон понимал, что глупо судить по внешности, но все же в душу его закрались сомнения. Все-таки он ожидал чего-то… иного! А потом перед его внутренним взором, точно в яви, проступило лицо Зойры, и он — в который уже раз! — решил не вмешиваться, не вставать на пути у Стика. Только бы все поскорее закончилось!

«Почему он медлит? Чего ждет? Вот ведь он — Посланник! Только руку протянуть…»

Ощущая, как в лучах неземного сияния тают сбереженные им до сих пор крупицы решимости, Ахон старался больше не смотреть на Посланника, но взгляд против воли снова и снова останавливался на лице единственного обитателя Храма.

Обычное лицо обычного человека. Гладко выбритое, с правильными чертами, с прямым носом и ясными голубыми глазами. Светло-русые волосы доставали до плеч, губы легко складывались в улыбку, противоречащую печали, застывшей во взоре. Ни пламенного блеска в очах, ни мерцающего ореола святости… Многие Служители выглядели гораздо более… Одухотворенными? Причастными? Святыми?..

Ахон ощутил теперь уже легкое разочарование. Неужели это и есть избранник Бога, тот, кому было доверено принести в мир Его истину?

Впрочем, это лишь оболочка, напомнил себе Ахон. Посланник прожил сотни жизней, его дух множество раз менял телесное вместилище; так, возможно, в прошлых воплощениях он выглядел более внушительно?.. Ахон против воли ухватился за эту мысль и сразу понял, что все пропало — они не смогут сделать то, зачем сюда пришли!

А в следующий миг его мысли уже неслись в противоположную сторону. Нет, не пропало! Наоборот, Ахон не позволит Стику осуществить его безумный замысел и, может быть, этим по-настоящему спасет и Зойру, и самого себя!

Стик, даже не взглянув на Посланника, остановился на пороге Храма. Вход не преграждали ни двери, ни решетки, ни стража. Арочный проем высотой в три человеческих роста вел в непроницаемый для взора зыбкий сумрак и казался вратами в бездну. Ахон мог бы сейчас выхватить меч и одним ударом пресечь мерзкую жизнь святотатца. Наверняка именно так он и должен был поступить! Но почему-то не выхватил и не пресек… И, не зная, что делать дальше, встал рядом со Стиком так, чтобы по крайней мере оказаться между ним и Посланником.

А между тем чувство вины за не свершившееся еще чудовищное злодеяние уже наполняло душу Ахона леденящим отчаянием. Неужели они шли сюда за этим? Неужели они и впрямь собирались это сделать?!

Оказывается, где-то в глубине души Ахон до последнего не верил в то, что им удастся осуществить задуманное, и вот сейчас, когда до этого было рукой подать, его тело вдруг оцепенело от невероятности происходящего, а сознание забилось, точно пойманная в силок птица. Ахон, еще мгновение назад готовый убить Стика, теперь просто стоял и покорно ждал любого его слова или движения, с ужасом понимая, что теперь все зависит только от наемника…

Из Храма веяло бодрящей прохладой и грозовой свежестью, но, как ни напрягал Ахон зрение, разглядеть хоть что-нибудь внутри обиталища Посланника ему не удавалось. А Стик постоял, покачиваясь с пятки на носок и, по-прежнему не глядя на Посланника, шагнул внутрь Храма. И Ахону не осталось ничего другого, как шагнуть следом…

На мгновенье ему показалось, что он ослеп; у него перехватило дыхание, захолонуло сердце. Потом вспыхнул свет. Тот самый, что разливался сиянием над вершиной Храма. Ахон, затаив дыхание, огляделся, со страхом и надеждой на прикосновение к величайшей из тайн мира…

И не увидел ничего, кроме кусочка светящегося изнутри и как будто-то бы стеклянного пола, на котором стояли они со Стиком. Со всех сторон их окружало мерцающее сияние, в котором на расстоянии всего нескольких шагов растворялось все, включая и ненадежную опору под ногами.