Ахон долго думал, у кого он мог видеть похожий взгляд. И наконец с удивлением вспомнил: у старшего из Служителей того Божьего Дома, куда они с Зойрой ходили по воскресеньям.

— Мрак — мнимая сущность, — нисколько не смущаясь показным невниманием слушателя, продолжал наемник. — У света есть источник, у мрака — нет. Мрак — это только отсутствие света и не более того, что бы там ни говорили невежды и лгуны. И повелитель Мрака — такая же мнимая сущность, как и сам Мрак, ибо как можно повелевать тем, что не существует?

— Ересь… — со снисходительным презрением определил Ахон.

— То есть нечто противоречащее учению Служителей… — не дослушав, развил его мысль Стик. — Всезнающих и непогрешимых!

— Уловка Темного, внушающего людям, что он не существует, чтобы исподволь завладеть их душами, — перебивая в свою очередь Стика, по-своему закончил Ахон. И добавил раздраженно: — И не кажется ли тебе, что ты слишком уж все упрощаешь? Тебя послушать, так получается, что борьба Света и Тьмы — это не более чем разжигание костров в попытке сделать ночь чуточку светлее! Когда Служители говорят о Тьме, они не имеют в виду простое отсутствие видимого глазами света…

Стик, ничего не возразив, бросил на Ахона взгляд, в котором просквозило нечто похожее на одобрение. Разговор оборвался.

И снова потянулись нагромождения буреломов, перемежающихся сухостоями, небольшими болотцами и непроходимыми зарослями синецвета. Туман поредел, поплыл клочьями, но видимости это не улучшило. Дневной свет рассеивался и мерк в рваной серой полумгле, и казалось, что лес погружен в вечные сумерки.

И словно в ответ на безрадостность окружающего мира и усталость тела, в душе Ахона с каждым шагом усиливалось тревожное беспокойство. Сомнения в правильности сделанного выбора, прорвав барьер воли, одолевали с новой силой, и ноги временами прямо-таки отказывались идти вперед. Цена, которую он собирался заплатить, представлялась вдруг совершенно несоразмерной тому результату, который пообещал ему Стик.

А в следующий миг Ахон вспоминал лицо Зойры и готов был бежать вперед, чтобы поскорее осуществить задуманное. Не колеблясь, не сомневаясь, ни о чем не сожалея. И вечные муки души и даже гибель всего мира в этот миг не казались такой уж непомерной платой за одну-единственную жизнь. К чему ему весь этот мир, если в нем не будет Зойры?! Так, раз за разом уносясь на качелях неуверенности из одной крайности в другую, Ахон смутно чувствовал, как силы покидают его тело, а душа наполняется тупым безразличием ко всему на свете…

Его мучила жажда, но пить из попадающихся по пути мутных луж и даже относительно чистых на вид ручейков он теперь остерегался (мало ли какие еще сюрпризы приготовили для непрошеных гостей Служители!), а просить флягу у Стика не хотелось. В очередной раз зацепившись рукавом куртки за ветку чахлого деревца, будто нарочно протянувшуюся за его рукой, Ахон, облитый ливнем холодных капель негромко ругнулся и с недовольной миной застыл на месте, повинуясь предостерегающему знаку Стика. Что еще?..

Они остановились на краю небольшой прогалины, обросшей вездесущим синецветом. Вообще, чем ближе к Храму, тем гуще и непроходимее становились заросли этого колючего кустарника, ветви которого, по народным поверьям, отгоняли темную силу. Ахон к этому моменту уже перестал обращать внимание на вымокшую до нитки одежду, на разодранные в кровь руки, на глубокую ссадину на лбу, которую получил, напоровшись на подлый сучок, без сомненья метивший ему в глаз… Он устал так, как, наверное, не уставал ни разу в жизни, и теперь, наплевав на гордость, собирался попросить о привале, перед тем как снова сунуться в колючие дебри. Стик его опередил — не говоря ни слова, схватил за руку и потащил в кусты. Ахон не противился, только скрипел зубами с досады.

— Что? — яростно сверкая глазами, беззвучно, одними губами, спросил Ахон, когда они, продравшись сквозь колючки, засели в самой гуще синецвета. Внутри у него все клокотало от злости. Главным образом оттого, что ни на руках, ни на лице Стика не было ни царапины, а у него самого по щеке теплой струйкой уже потекла кровь из только что разодранной колючкой щеки.

Стик молча прижал палец к губам и кивнул на что-то в дальнем конце прогалины. Ахон глянул в указанном направлении и не увидел ровным счетом ничего, кроме выступающих из тумана кустов ненавистного синецвета. Он уже вознамерился в резких выражениях высказать Стику все, что думает о его чрезмерной осторожности, а заодно и обо всей их дурацкой затее, но не успел — дальние кусты шевельнулись, беззвучно качнулись раздвигаемые ветви, пропуская на прогалину какое-то живое существо. И сразу над ухом раздался повелительный шепот Стика:

— Не шевелись, даже не дыши. Может, не заметит…

Ахон замер, проглотив все вертевшиеся на языке проклятья и обвинения. Теперь и он ощутил чье-то приближение. Охватившему его чувству не было названия, это было предвкушение, предчувствие, в котором смешались тревога и благоговение, ожидание чуда и ужас перед чем-то неведомым и запретным…

Напрягая зрение, Ахон вглядывался в клочковатый туман. Он еще не видел того, кто пробирался через кусты, а по спине у него уже пополз противный холодок. А этот кто-то был уже совсем близко — вот-вот шагнет на прогалину. Синецвет здесь вырос по плечо взрослому мужчине, но Ахон ничего не видел над верхушками кустов. Значит, кто-то был либо заметно ниже их со Стиком, либо шел пригибаясь, либо…

Додумать Ахон не успел. Напряжение достигло такого уровня, что он и вправду перестал на время дышать. Секунды текли как вязкая патока, неумолимо приближая миг встречи.

Слишком медленно приближая…

И слишком быстро!

Наконец раздвинулись — Ахон готов был поклясться, что раздвинулись сами собой! — последние ветви, скрывавшие кого-то от глаз Ахона, туман расступился перед кем-то, и на прогалину выбрался…

Увидев его, Ахон, у которого от напряжения уже темнело в глазах, едва не расхохотался в голос, как истеричная баба. И этого он испугался?!

Волк! Самый обыкновенный серый волчара, каких Ахон немерено перебил из арбалета в отцовских лесах. Хотя нет, те были здоровенные матерые зверюги, а этот… смотреть жалко.

Такой же облезлый, запаршивевший и больной, как и весь окружающий лес, волк постоял, понуро свесив голову, а потом медленно побрел по прогалине, изредка поглядывая по сторонам. С грязной свалявшейся шерсти стекала вода, лапы ступали неуверенно и, казалось, вот-вот подогнутся и уронят тело в грязь. От всей тощей волчьей фигуры веяло тоскливой апатией и усталым безразличием ко всему на свете. Но вот глаза… Увидев сквозь окно в тумане волчьи глаза, Ахон снова напрягся, поняв, что опасность еще не миновала.

Глаза на грязной волчьей морде горели исподлобья таким живым и яростным огнем, что сразу становилось ясно: безразличие зверя напускное. И он вовсе не бесцельно бродит по лесу — он выискивает и высматривает в безлюдной чаще что-то одному ему ведомое. Или кого-то.

«Нас…» — мысль обдала леденящим холодом, и Ахон непроизвольно двинул руку к рукояти меча.

Стик железными пальцами до боли сжал его плечо, и Ахон снова замер, мимолетно устыдившись недостатка выдержки. Но было уже поздно — волк остановился и, резко повернув голову, безошибочно нашел взглядом лицо укрывшегося в листве Ахона. Глаза волка вспыхнули белым огнем, и Ахона обжигающей тьмой накрыла слепота. Будто две раскаленные спицы вонзились в глазницы, выжигая разум, убивая волю, оставляя в помутившемся сознании только одно безумное, паническое желание — бежать. Бежать без оглядки из этих кустов! Подальше от этой прогалины! Прочь из этого леса!..

Из горла Ахона вырвался полузадушенный хрип. Придавленный к земле смертным ужасом, он рванулся, и ему удалось, пошатываясь, подняться в полный рост…

Короткий шелест рассекаемого сталью воздуха закончился глухим ударом. Наваждение схлынуло так же внезапно, как и накатило. В глазах просветлело, замершее было сердце гулко и часто забилось в груди, отдаваясь шумом крови в ушах. Хватая воздух широко раскрытым ртом, Ахон, не пришедший еще в себя после пережитого страха, оторопело вытаращился на злополучную прогалину.