Поначалу Служители, обеспокоенные молчанием Бога, не придали этим разговорам большого значения, а когда они поняли, во что грозит вылиться глухое недовольство раздраженной толпы, было уже поздно.

В этот день Служителям довелось на собственной шкуре испытать, как на самом деле относились к ним простые люди. Те самые люди, которые с молоком матери впитывали страх перед всемогущими слугами Бога, те самые, которые больше всего на свете боялись быть заподозренными в сношениях с Темным. Отнюдь не любовью горели сердца людей, выросших в страхе, с ощущением собственного бесправия и бессилия!

Вряд ли кто-нибудь мог с уверенностью сказать, кто первым выкрикнул «бей!». Мало кто видел, откуда прилетел первый камень, но когда первый Служитель повалился с разбитой головой, толпа в ужасе отхлынула. Теперь-то Светлый уж точно должен был испепелить тех, кто поднял руку на Его слуг!

Но молния не сверкнула, гром не грянул.

Служители грозили, увещевали, предрекали непокорным страшные беды, но их уже никто не слушал, потому что в глазах их плескался страх. В слепой ярости люди убивали всех, кто имел хоть какое-то отношение к Божьим Домам, крушили и жгли сами Дома, где совсем еще недавно восхваляли Светлого. Кровавое безумие охватило город…

К вечеру отец по своим каналам узнал, что и в соседних городах и, по слухам, даже в самой столице творится почти то же самое. Всюду Служители потеряли свою силу, и люди, которых они столетиями держали в страхе и подчинении, спешили выместить на них накопившуюся ненависть и злобу.

А потом на мир опустилась тьма. Солнце по-прежнему вставало на рассвете и до заката освещало землю, но люди уже не видели солнца. Страх, много сильнее страха перед Служителями, выплеснулся из потайных уголков их душ и застил им взоры. Люди узнали, что Посланника больше нет с ними.

Бог отвернулся от мира, и в мир хлынули порождения Тьмы. Горожане давно уже не отлучались далеко от своих жилищ, но не спасало и это. Чудовища, которые раньше существовали лишь в сказках и легендах, теперь заходили по ночам в город, скреблись в двери, царапались в окна, выискивая ненадежный ставень, хлипкий засов. А когда находили…

И воскресли из небытия, казалось бы, давно уже истребленные Служителями маги и колдуны, предлагая людям защиту и покровительство. Но и они, давая защиту отдельным людям или домам, не могли (а может, не хотели?) остановить нашествие темных тварей.

Первое время Ахон все ждал, что ярость толпы обернется против них со Стиком, против виновников случившегося. Но нет, никому, похоже, и в голову не приходило доискиваться до истинных причин гибели Посланника.

Служители. Во всем виноваты Служители! Это они извращали слова Посланника, они призывали силу Бога не для благих дел. Это из-за них Светлый лишил мир своей милости! Поделом же им! Так говорили меж собой перепуганные люди, и Ахон догадывался, с чьих слов они это повторяли.

Надо признать, тем, кто стоял за Стиком, удалось многое. Они совершили почти невероятное, в считанные дни уничтожив многовековое владычество Служителей Светлого. Только вот мир не пришел от этого в равновесие, которого они искали. Наоборот — мир с каждым днем все глубже погружался в кровавую пучину страха, боли, отчаяния…

И не было уже Служителей, на которых можно было свалить вину. И неизвестно было, что теперь делать. И люди начали сомневаться. И поползли слухи о том, что там был забит камнями, а тут вздернут на воротах какой-нибудь особо ретивый хулитель Служителей. И снова запылали пожары и полилась кровь. Маятник начинал движение в обратную сторону, а те, кто стоял за Стиком, похоже, не знали, как его остановить…

— Ваших рук дело, — сам не зная, кого точно имеет в виду, устало бросил Ахон, кивнув на замерший в страхе город. В другом месте он, пожалуй, не рискнул бы вот так запросто смотреть на ночной город. Но здесь, в доме отца, защитные заклинания делали ненужными ставни, и Ахон, сам не зная почему, полюбил подолгу смотреть в таящую смерть темноту.

— Этого вы хотели?

Стик посмотрел в окно и ничего не сказал. На город опускались сумерки, но в домах не было видно ни одного огня.

— Это начало, — глухо ответил Стик.

— И что дальше? — не надеясь на ответ, спросил Ахон.

Стик не ответил.

— Почему я?! — еле сдерживая отчаяние, воскликнул Ахон. — Вы же все равно собирались его убить! Вы давно все рассчитали и ко всему приготовились, так к чему было разыгрывать всю это комедию со спасением Зойры?

— Но ведь мы ее спасли, — напомнил Стик. — Разве нет?

— Зачем вы впутали нас во все это? — качая головой, простонал Ахон. — Почему нас?

— Ты бы хотел, чтобы на твоем месте оказался кто-то другой?

— Да! Хотел бы! — в ярости прошипел Ахон. — В конце концов, ты мог пойти туда один!

— Мог, — согласился Стик. — Мог пойти один, мог убить Посланника так, что ты даже и не узнал бы об этом, но… Ты должен был знать!

У Ахона по спине пробежал холодок недоброго предчувствия.

— Помнящие указали на твою Зойру, — тихо продолжил Стик. — Ее ребенок не должен был погибнуть. Ваш сын… он будет тем, кто восстановит Равновесие. Он избран.

Ахон не верил своим ушам. Не хотел верить! Значит, Служители были правы и Зойра одержима?! Ведь раз враги Света считают ее сына — их сына! — избранным, значит, он станет тем, через кого Темный получит власть над всем миром?! Нет… Только не это!!!

— Мой сын не будет слугой Зла… — выдохнул Ахон. Один раз он уже совершил ошибку, второго не будет! Не помня себя от отчаяния и гнева, он схватился за меч и рванулся к комнате Зойры. Пока еще не поздно, пока еще есть время…

Стик остановил его коротким ударом под дых. Воздух вылетел из легких Ахона, и он, не в силах сделать новый вздох, согнулся и повалился на пол, выронив едва освобожденный из ножен меч.

— Да пойми же ты, глупец, — склонившись над ним, зашептал Стик. — Наш мир давно уже стал прибежищем Зла! И даже Посланник не мог это исправить! Даже он!!! Потому что и он был лишь орудием высшей Силы. Только орудием, предназначенным совсем для иных целей! Он должен был исчезнуть, чтобы не исчез наш мир…

— Ты убил его из мести… — прохрипел Ахон, пытаясь подняться. — Так не говори теперь, что, убивая, думал о спасении мира!

Губы Стика скривились в жалком подобии улыбки.

— Я тоже только орудие…

— Ты орудие Зла!

Ахон, резко распрямившись, ударил Стика по ногам и рванулся к двери, за которой была Зойра. Дверь чуть не слетела с петель от его удара. Пламя свечей трепыхнулось, едва не сбитое волной воздуха, но выстояло, не уступив сочащемуся из окон мраку.

Ахон был полон решимости, но, влетев в комнату, остановился как вкопанный. Он понял, что опоздал.

Зойра неподвижно лежала на кровати. Ее бледное как полотно лицо с заострившимися чертами было покрыто каплями пота, отражающими неровное пламя свечей, глаза были закрыты, но грудь едва заметно поднималась и опадала, выдавая дыхание. Повитухи отпрянули от двери и в ужасе уставились на Ахона. Одна из них держала на руках новорожденного. Его сына…

Ребенок был еще мал и слаб, но Ахон уже знал, что не сможет поднять на него руку. Все было кончено.

А младенец вдруг приоткрыл щелочки глаз, улыбнулся и протянул ручку к отцу. Улыбка на помятом красном личике новорожденного испугала Ахона больше, чем самый чудовищный оскал. Ахон знал, что это невозможно, но ребенок, казалось, его узнал! Отвернувшись, Ахон подошел к незавешенно-му окну. По ту сторону стекла мир окончательно погрузился во мрак. Заслонив на мгновение звезды, за окном промелькнула чья-то тень. Слишком крупная для ночной птицы.

Конец. Конец всему…

За спиной Ахона раздался звук неуверенных шагов. В отражении в оконном стекле он увидел, как в комнату на негнущихся, будто у ожившей деревянной статуи ногах медленно вошел Стик. Ахон обернулся и увидел, что ребенок — его сын — тянет ручки уже к Стику. И Стик, оживая на глазах, неуверенно поднимает руку ему навстречу. Взгляд наемника засветился недоверчивой надеждой.