Эмма смотрела на Маргарет и поражалась, что та при полном безразличии и даже презрении жениха пребывает в состоянии полного довольства. Сама Эмма ни минуты не стала бы терпеть подобное; но Маргарет, похоже, ничего не замечала и донимала Тома глупыми, слащавыми нежностями, способными вызвать отвращение у любого здравомыслящего человека.

Мистер Мазгроув не собирался задерживаться долее чем на несколько дней, и миссис Уотсон позаботилась о том, чтобы все это время у них в доме каждый вечер толпилась молодежь. Это было в высшей степени благоразумно, ибо избавляло от многих нежелательных усилий и ненужных любезностей. К Уотсонам зачастили Морганы, Миллары и многие другие знакомые; контрдансов и рилов, которые они сплясали, с лихвой хватило, чтобы утомить самых стойких танцоров. Эмма по-прежнему отказывалась танцевать, и, поскольку дам было больше, чем кавалеров, ее редко осаждали просьбами нарушить обет. Вследствие этого на второй вечер она довольно долго оставалась в полном одиночестве, пока мистер Морган, объявив, что выбился из сил, не укрылся в углу, где сидела Эмма, и не завел с ней приятную беседу.

Ничего примечательного меж ними не обсуждалось, однако Эмма развеселилась и оживилась, но вдруг услыхала, как мисс Дженкинс говорит кому‑то:

– О! Эмма Уотсон, без сомнения, с удовольствием отсиживается в уголке. Полагаю, это никакая не жертва с ее стороны! Она пользуется любой возможностью, чтобы невзначай попасться кому‑нибудь на глаза!

Это было сказано так громко, что явно предназначалось для ушей самой Эммы и доктора; высказавшись, мисс Дженкинс быстро оглянулась и подняла брови, удостоверившись, что ее слова достигли цели. Кровь бросилась Эмме в лицо и залила щеки румянцем, но, как ей ни хотелось, она не смогла скрыть смятения и овладеть собой настолько, чтобы закончить начатую фразу, ибо почувствовала, что мистер Морган смотрит на нее пристальным, испытующим взглядом и, кажется, мгновенно прочитывает все ее мысли. Когда мисс Дженкинс отошла, он очень тихо заметил:

– Полагаю, мисс Эмма, вы росли не в провинциальном городке?

– Нет, – отвечала та.

– Вы, очевидно, совсем не приспособлены к жизни в подобном месте, и здесь вам никогда не будет покоя.

– Право, не уверена, стоит ли воспринимать ваши слова как комплимент, – улыбнулась Эмма.

– Я не расточаю комплиментов, – возразил доктор, – но, если вам хочется выяснить, почему я так думаю, знайте: я вижу, что вы не любите, когда о вас говорят, терпеть не можете сплетни и скандалы, а буйства и шум вам не по вкусу. Следовательно, вы не приспособлены к жизни в маленьком городишке.

– Вы сегодня не слишком‑то благодушны, мистер Морган. Что же рассорило вас с согражданами?

– Поверьте, я испытываю к ним самое дружеское расположение, особенно к тем, кто сегодня вечером принял участие в танцах, дав мне возможность побеседовать с вами. Все они обаятельные собеседники и превосходные танцоры, да к тому же утонченные, просвещенные, красноречивые и милые люди.

– Ваши комплименты довольно двусмысленны, мистер Морган. Не знаю, по душе ли мне столь сомнительные похвалы.

– Вам бояться нечего: мне бы и в голову не пришло применять к вам подобные эпитеты. Не я ли с самого начала заметил, что вы явно росли не в провинциальном городке?

– По моим наблюдениям, есть люди, – задумчиво промолвила Эмма, – которые всегда невысоко ценят общество, в котором им доводится вращаться, поскольку обладают несчастливым даром проницательности, позволяющим замечать лишь жалкую, нелепую, ущербную сторону вещей.

– Благодарю вас. Не придирайтесь к моим комплиментам после этих слов: мне далеко до вашей суровости.

– Прошу прощения, – смутилась Эмма, густо покраснев. – Возможно, это прозвучало резковато.

– Да. Я глубоко признателен вам за ваше мнение. Вы, вероятно, считаете меня неспособным оценить прекрасное и замечательное при встрече с ним, ибо я остро чувствую глупость, ничтожество и недомыслие тех, с кем вынужден общаться. Когда‑нибудь, надеюсь, вы будете лучше меня понимать.

Мистер Морган досконально изучил характер своей визави: осознание, что она допустила излишнюю суровость в высказываниях и собеседник задет ее несправедливыми нападками, определенно должно было побудить девушку к стремлению загладить вину при помощи кротости и примирительного тона. Доктор принял вид оскорбленной невинности, что очень подействовало на Эмму, ибо, будучи человеком простодушным и бесхитростным, она не могла и заподозрить, что он притворяется. Ей хотелось, чтобы мистер Морган снова заговорил с ней, но он предоставил ей самой сделать это усилие, а потому чуть отодвинул свой стул и отвернулся, точно у него не хватало смелости опять обратиться к собеседнице. Эмма возобновила разговор, спросив, давно ли мистер Морган живет в этом городе. Кротость в ее голосе тотчас вернула доктора на прежние позиции, и он принялся рассказывать ей, что приехал в Кройдон около пятнадцати лет назад, в юности же, как и мисс Уотсон, жил в деревне, и бывал лишь в Оксфорде и Лондоне.

– Как и вы, – продолжал доктор, – я приехал сюда с искренним, открытым сердцем, был готов верить всему увиденному и услышанному и полагал, что окружающие будут вести себя так же. Жизнь преподала мне совсем другой урок; вероятно, лишь она одна способна чему‑то нас научить. Памятуя о том, что мой опыт приобретен ценой немалых страданий, порой на досуге я подумывал о том, чтобы своими предостережениями уберечь от подобного расточения чувств других людей, однако это бесполезно, и вряд ли я еще раз предприму подобную попытку.

– Значит, – сказала Эмма после короткой паузы, – вы считаете меня неблагодарной и своенравной, потому что мне не понравилось, как вы огульно обвиняете сограждан?

– В другой раз я, разумеется, буду мудрее и оставлю свое мнение при себе, – ответил мистер Морган все тем же гордым, оскорбленным тоном.

– Что ж, не хочу показаться невежливой. Если вы действительно собирались дать мне совет, то возраст и опытность, безусловно, дают вам право на наставления и почтительное внимание с моей стороны. Коль скоро вы намерены предостеречь меня ради моего же блага, я выслушаю вас, но не будьте слишком язвительны, иначе я снова взбунтуюсь.

– Я лишь хотел предупредить вас об опасности назойливого любопытства и вздорного злоязычия, которые, кажется, присущи обитателям всех маленьких городков.

– И вы решили, что я могу поддаться подобному заблуждению, не так ли? – просто спросила она.

– Конечно, нет, моя дорогая девочка. Я опасался, что вы можете пасть жертвой этих бесов, если не будете начеку.

– Раз уж я не делаю ничего плохого и предосудительного, – возразила Эмма, – почему мне грозит опасность подвергнуться осуждению? Надеюсь, я никогда не навлеку на себя ненависть.

– Тщетная, призрачная надежда! – мрачно изрек мистер Морган. – В вас слишком много качеств, способных вызвать недоброжелательство, чтобы ваши поступки оценивались с дружеской непредвзятостью. В таких местах, как Кройдон, у молодости и красоты бесчисленное множество врагов. Ваше превосходное образование, знакомства, я бы даже сказал, близость к тем, кто намного выше по положению, искренний и доверчивый нрав – все это превращает вас в мишень для самой черной зависти.

– Вы сделаете меня совсем несчастной, мистер Морган, если будете так говорить. Не верится, что окружающие меня люди настолько злы. Да и зачем им пытаться навредить сироте и бесприданнице?

– Потому что не все они обладают благородными чувствами и высокими принципами, которые придают такое очарование этой беспомощной сироте и бесприданнице и вкупе с красотой делают ее богаче самых завидных невест нашего города.

– Я все же надеюсь, что ваши предостережения не более искренни, чем ваши комплименты, и тогда мне нечего бояться, мистер Морган, – улыбнулась Эмма.

– Жаль, что вы не верите в мою искренность, мисс Уотсон. Ваши постоянные сомнения приводят меня в уныние. Отчаяние заставит меня махнуть на вас рукой. Будьте красивы и веселы, проявляйте живость и бойкость, носите миленькие шляпки, красивые платья, ладные туфельки – и скоро у вас в Кройдоне не останется ни одной подруги.