– Вы слишком любезны, миссис Уотсон, – с притворной серьезностью проговорила мисс Миллар, встала с кресла и, приблизившись к Эмме, начала знакомство с того, что принялась восхищаться ее рукоделием.

Эмма почти боялась заговаривать с гостьей, опасаясь снова вызвать гнев невестки, но Энни Миллар так приглянулось лицо мисс Уотсон, что оттолкнуть ее было невозможно. Оживленная болтовня новой знакомой вскоре отвлекла мысли Эммы от неприятной сцены, происшедшей недавно, и приятная беседа меж ними продолжалась в течение получаса. Тем временем миссис Уотсон с благоразумной предусмотрительностью усадила Элизабет играть в триктрак с Джорджем Милларом; оживленный разговор, завязавшийся под перестук костей, дал понять, что все идет как надо, и хозяйка дома оставила молодых людей наедине, чтобы они могли продолжить знакомство.

Вскоре после этого к дамам присоединились джентльмены: мистер Грант шел первым, словно желал произвести впечатление своим появлением. Он оглядел помещение и, убедившись, что здесь нет достойных собеседников, нашел пристанище в небольшой комнатке, примыкающей к гостиной и освещенной одним-единственным фонарем.

Мисс Миллар еле заметно пожала плечами и выразительно посмотрела на Эмму, но сказать ничего не успела, ибо в этот момент к ним подошли Маргарет и мистер Фримантл. Последний отвесил Энни изысканнейший поклон и воскликнул:

– Мисс Миллар, клянусь всем счастьем и блаженством на земле, какая неожиданная радость!

Упомянутая особа, кажется, так не считала; приняв холодный и безразличный вид, она небрежно ответила на приветствие.

– Если бы я владел карандашом и мог изобразить прелестную группу, что находится передо мной! – с деланым восхищением продолжал юноша. – Настоящие грации! Право, они заслуживают того, чтобы их запечатлели в мраморе или на полотне. По крайней мере, в моем сердце этот образ останется навеки.

Маргарет хихикнула, Эмма сохранила невозмутимый вид, а Энни презрительно улыбнулась и уточнила:

– Как вы сказали, мистер Фримантл? Умоляю, повторите последнюю фразу, дабы я могла заучить ее наизусть.

Разумеется, человеческой природе претит произносить одну и ту же фразу, особенно цветистую, дважды, ибо ее успех нельзя повторить. Энни прекрасно понимала, что не найдется более действенного способа проучить мистера Фримантла. Вид у юнца сделался очень глупый, и он уклончиво пробормотал:

– Я лишь… лишь имел в виду, что никогда не забуду этот образ.

– Вот как! – воскликнула насмешница. – И только‑то? Простите, что вынудила вас повторить это.

– Мисс Миллар слишком привыкла к поклонению, чтобы мои робкие комплименты вызывали у нее хоть какое‑то чувствование, – обиженно заметил мистер Фримантл. – Она презирает таких скромных почитателей, как ее несчастный преданный слуга.

– Прошу прощения, – возразила Энни, – но я никогда не презирала скромность, совсем напротив. А ваши ошеломительные любезности, право, вызывают у меня такое разнообразие «чувствований» – под коими, полагаю, вы подразумеваете чувства, – что я положительно теряюсь.

Мистер Фримантл, вообразив, что она и впрямь хочет ему польстить, обнажил в улыбке едва ли не все зубы. Однако, разговаривая с Энни Миллар, он никогда не мог отделаться от ощущения, что она потешается над ним, и потому не чувствовал себя с нею непринужденно.

– Прошу, спойте для нас, – вкрадчиво промолвил он немного погодя. – Слушать, как вы поете, – подлинное блаженство! Умоляю, исполните «Лесные цветы» или еще какую‑нибудь из ваших очаровательных шотландских песенок.

В ответ Энни лишь поджала губы и слегка кивнула, после чего, повернувшись к Эмме, заговорила с нею о музыке. К обществу присоединились еще несколько человек, и по гостиной был пущен поднос с чаем и кексами. Мистер Фримантл настоял на том, чтобы собственноручно подать каждой из барышень «освежающий напиток», как он именовал чай, отпустив множество довольно глупых шуток по поводу количества сахара, потребного каждой из них.

– Взгляните на этого человека, – прошептала Энни, указывая на мистера Гранта, судя по всему, крепко уснувшего на диване в комнатке, примыкающей к гостиной. – Может, накинуть ему на голову плащ, чтобы никто не потревожил его сон? О! Смотрите, что я сейчас сделаю!

И, тихонько прокравшись в комнатку, она осторожно погасила фонарь, после чего вышла, закрыла за собой дверь и, придвинув к ней стул, уселась на него, оставив мистера Гранта почивать в полной темноте, чтобы, как она выразилась, какой‑нибудь нахальный гость случайно не разбудил его. Миссис Уотсон не заметила дерзкого маневра, но Маргарет и Эмма тихонько захихикали, а Альфред, зайдясь от смеха, упал на диван и стал в экстазе кататься по нему.

Джордж Миллар, сидевший за столом рядом с диваном, огляделся.

– Что ты натворила на сей раз, Энни? – с подозрением осведомился он.

– Я? – воскликнула та с хорошо разыгранным удивлением. – Да я же самая тихая и благовоспитанная барышня на свете! Подобные подозрения унижают меня и бросают тень на тебя, Джордж. – И Энни с видом оскорбленного достоинства скрестила руки на коленях и уставилась прямо перед собой.

Джордж вернулся к триктраку, а мистер Альфред Фримантл, придя в себя, занял место рядом с мисс Миллар. Он полюбопытствовал, долго ли она намерена держать несчастного во тьме. Мисс Миллар ответила, что мистер Грант попал в темницу и должен будет оставаться там до тех пор, пока не попросит, чтобы его выпустили на свободу, ведь еще никто не слыхал его голоса и ей не терпится выяснить, умеет ли он вообще говорить.

Вскоре к ним подошел кто‑то из гостей и от имени миссис Уотсон попросил мисс Миллар спеть для них.

Энни обладала редким умением уступать просьбам без жеманства и петь без аккомпанемента, а потому, как только хозяйка дома выразила желание послушать гостью, тотчас согласилась и, к огромному удовольствию всех присутствующих, исполнила несколько чудесных старинных баллад. Она не покинула свой пост, оставшись сидеть спиной к двери, и в середине второй песни из маленькой комнаты, где был заточен мистер Грант, донесся грохот, а вслед за ним – сердитые громкие возгласы. Все подались вперед, удивленно и недоуменно восклицая. Мисс Миллар не прекратила петь и не сдвинулась с места, взмахом руки она отогнала наседавших на нее гостей и с непоколебимым самообладанием закончила песню. Но когда в соседней комнате незнакомый голос неожиданно подхватил куплет, все были поражены еще сильнее и настояли на том, чтобы открыть дверь и увидеть менестреля. Тут перед ними предстал мистер Грант, опиравшийся на один стул, тогда как другой, валяющийся рядом, объяснил грохот, который недавно привлек внимание всей компании. Мистер Грант, разумеется, пребывал в полной темноте и казался очень сонным и вялым: с трудом верилось, что именно он издавал мелодичные звуки, которые все только что слышали. Те, кто был знаком с этим джентльменом настолько, чтобы обратиться к нему, тотчас засыпали его вопросами: как он попал в этот закуток и почему сидит в потемках? Однако мистер Грант не сумел дать никаких разъяснений. Он знал только, что проснулся на диване в полной темноте и решил, будто он в постели, пока не скатился на пол, издав оглушительный грохот, и теперь был совсем не прочь узнать, всех ли своих гостей миссис Уотсон запирает в темноте.

Хозяйка вечера, выступив вперед, рассыпалась в извинениях и сожалениях. Она понятия не имела, кто закрыл дверь: должно быть, это произошло по чистой случайности. Она была потрясена, опечалена и надеялась, что подобное больше не повторится.

На протяжении всей сцены с лица Энни Миллар не сходило выражение совершенного простодушия и неведения, что не могло не вызывать восхищения. При виде этой невинной овечки никому бы и в голову не пришло, что она причастна к несправедливому заточению бедного мистера Гранта. Он же, со своей стороны, так крепко и непритворно заснул, что не имел ни малейшего понятия о личности злоумышленника. Зато Альфред Фримантл навлек на себя большое подозрение безудержным смехом и саркастическими замечаниями в адрес пленника. Вскоре после этого поставили карточные столы, и остаток вечера компания коротала за различными играми.