Эти сожаления вкупе с вялостью и утомлением – Эмма не привыкла бодрствовать допоздна – привели к тому, что во время следующего танца ее движения утратили прежнюю резвость и грацию, а речи – оживленность. Кавалер Эммы, неугомонный сэр Уильям Гордон, всполошился и предложил ей присесть, но, не желая привлекать к себе внимания, мисс Уотсон заявила, что вполне способна закончить фигуру танца, и постаралась рассеять его подозрения, иначе он мог догадаться о причинах ее слабости. Ее усилия увенчались успехом; сэр Уильям снова принялся весело и беспечно болтать, а Эмма, не выдавая своих чувств, награждала кавалера улыбками, которые побуждали его продолжать в том же духе.
В ходе разговора сэр Уильям выяснил, что мисс Уотсон останется ночевать в замке, и сообщил ей, что тоже прогостит здесь несколько дней, а значит, будет иметь удовольствие продолжить столь счастливо начавшееся знакомство и Эмма не останется всего лишь ослепительным метеором, который, на несколько минут ярко озарив его жизненный путь, навеки ввергнет страдальца во тьму и отчаяние.
– Увы, – возразила Эмма, – полагаю, что моя скромная орбита слишком удалена от вашей, сэр Уильям, чтобы наши пути когда‑нибудь вновь пересеклись.
– Не говорите так, мисс Уотсон. Ведь если даже мисс Осборн обнаружила и научилась ценить ваши достоинства и вашу светозарность, то вполне возможно, что и столь незначительная личность, как я, не упустит вас из виду.
– Нет, – не согласилась Эмма, – для этого требуются способности мисс Осборн. Уверена, что вы не можете соперничать с ней в этом отношении.
– Конечно, вне всякого сомнения! – воскликнул сэр Уильям. – Я не настолько тщеславен и дерзок. Ведь вы уже слышали от меня, что я самое скромное создание на свете?
– О да, – с улыбкой ответила Эмма, – мы с вами установили этот факт так давно, что он успел выветриться у меня из головы, но теперь, после ваших слов, я припоминаю, что нечто подобное вы уже утверждали.
– А вы суровы, мисс Уотсон, – рассмеялся сэр Уильям.
– Полагаю, вы ко мне несправедливы: следовало бы назвать меня великодушной, ведь я с такой готовностью признаю ваши притязания на высшие добродетели.
– Хорошо, но скажите, вы действительно находите мисс Осборн умной?
– Вынуждена отказаться от обсуждения, поскольку не готова судить об этом.
– Раз уж вы не желаете говорить, следует ли мне сделать вывод, что я вам не по душе? – неуверенно спросил сэр Уильям.
– Ни в коем случае. Могу позволить вам сделать из моего молчания только один вывод: мисс Осборн была бескорыстно добра ко мне и заслуживает моей благодарности, однако я слишком мало с нею знакома, чтобы составить мнение о ее талантах и способностях.
– Вы считаете ее красивой?
– Очень красивой, – с жаром подтвердила Эмма, – чему немало способствует приветливое выражение лица. Вы, несомненно, должны ею восхищаться.
Сэр Уильям уклонился от ответа, и Эмма заподозрила, что, будь его восхищение поверхностным, он с готовностью рассыпался бы в похвалах. Однако ее поражало, что мисс Осборн в обращении с сэром Уильямом переменчива и капризна, словно не хочет его поощрять или пытается играть на его чувствах, тогда как сам он, вместо того чтобы попытаться преодолеть препятствия, кажется, предпочитает искать утешения у других.
Тут Эмме пришло в голову, что она не иначе как заколдована, раз уж обречена служить марионеткой в руках окружающих, которые, кажется, постоянно играют при ней какие‑то роли, но какие – ей невдомек. Быть может, все они глумятся над ее чувствами или втайне потешаются, для чего и подтолкнули ее к появлению в высшем обществе, решительно не подходящем ей по нынешнему положению.
Эмма попыталась избавиться от этого неприятного чувства, но оно прочно овладело ее сознанием; прежде оживленное личико снова затуманилось, движения стали вялыми, и весь ее облик выдавал усталость и подавленность.
Сэр Уильям без стеснения наблюдал за Эммой, что немало раздражало ее. Немного погодя он снова подал голос:
– Значит, вы с ней не так уж и дружны, как мне почудилось.
Эти слова заставили Эмму, успевшую к тому моменту позабыть, о чем они недавно беседовали, слегка вздрогнуть. Озадаченная, она предпочла промолчать.
– Я имею в виду, – пояснил сэр Уильям, – что мне почудилось, будто вы близкие подруги, вот я и хотел услышать ваше мнение о ней – то бишь о мисс Осборн.
– Поверьте, мое мнение мало чего стоит, сэр Уильям, но скажу вот что: хоть я и не могу назвать себя другом мисс Осборн, она уделила мне очень много внимания, что, естественно, расположило меня к ней, и, будь мы с ней равны по положению, я осмелилась бы утверждать, что наше знакомство вполне может перерасти в дружбу.
Это заявление, по-видимому, удовлетворило сэра Уильяма, поскольку он перестал говорить о мисс Осборн и пустился в пылкие рассуждения о природе дружбы, которые забавляли Эмму до тех пор, пока у нее оставались силы на танцы и внимание к своему кавалеру. Однако под конец она совсем изнемогла, сдалась и была рада отдохнуть в уголке, когда завершились два отданных сэру Уильяму танца. Здесь ее и нашла мисс Осборн. Тронутая утомленным видом мисс Уотсон, а возможно, руководствуясь иными побуждениями, она после непродолжительных возражений все же позволила гостье удалиться на отдых.
Так закончился для Эммы бал в замке Осборн. Бесспорно, этот вечер принес ей мало радости и стоил красивого платья, однако она обнаружила, что сожалеет не столько о нанесенном ей ущербе, сколько о несостоявшихся удовольствиях, обещанных ей воображением.
По зрелом размышлении наша героиня решила, что в прискорбной неудовлетворенности, вероятно, повинна она сама. Держи она свои чувства в узде, вместо тревог и бесплодного стремления к тому, в чем ей отказали, бал доставил бы ей лишь радость и довольство. А причиной всему – ее увлечение мистером Говардом. Если даже едва зародившееся чувство уже вызывает у нее столько досады и раздражения, следует немедленно искоренить его, дабы не лишиться душевного покоя, прежде чем она окончательно собьется с верного пути.
Умственное возбуждение вкупе с непривычным расточением сил, само собой, имело следствием беспокойную бессонную ночь. Рано утром, решив, что свежий воздух пойдет ей на пользу, Эмма еще до завтрака, который обещал быть очень поздним, решила выбраться из дому, чтобы немного пройтись.
Когда она спустилась с крыльца, лучи зимнего солнца мерцали на инее и переливались искорками на голых ветвях деревьев. Воздух был холодным и бодрящим, безоблачное небо сулило приятную прогулку, и девушка направилась в парк. Выбранная ею тропинка пролегала по краю прекрасной буковой рощи, и некоторое время Эмма шла по хрустящему твердому гравию в полном одиночестве, слыша лишь эхо собственной поступи; однако, уже преодолев значительное расстояние, она внезапно различила звук чужих шагов, доносящийся из рощи. Предположив, что это какой‑нибудь работник или егерь, который идет в попутном направлении, Эмма остановилась, чтобы пропустить незнакомца вперед, но шаги немедленно стихли, причем столь быстро, что девушка даже засомневалась, не почудились ли они ей. Возобновив движение, она вновь услыхала тот же звук и, на сей раз удостоверившись, что это не наваждение, попыталась разглядеть своего неведомого спутника сквозь деревья, однако слишком густые кусты и подлесок мешали ей.
Раздосадованная непрошеным провожатым, Эмма решила возвратиться домой и в эту минуту заметила просеку, которая, как ей показалось, вела в сторону замка. Она, не колеблясь, свернула туда. Посторонние шаги стихли, зато теперь она с беспокойством иного рода обнаружила, что быстро сгущающиеся тучи предвещают дождь. Не желая промокнуть до нитки, Эмма начала тревожиться, в нужном ли направлении ведет тропинка, которую она выбрала, ибо бесконечные повороты и извивы совсем запутали ее, и вскоре она вынуждена была заключить, что заблудилась. Впрочем, уверенная, что замок всего в миле пути, пусть и не виден с того места, где находилась Эмма, она охотно продолжила бы путь, если бы не погода, которая ухудшалась с каждой минутой.
