– Надо полагать, тебе известно, что такое порядочный вздор, Эмма? Что ж, сдается мне, не такая уж ты и противная.

– Надеюсь, что нет. – Эмма попыталась улыбнуться.

– Я-то боялась, что дядюшка сделал из тебя методистку – а мне такое не по нраву. У этих дряхлых докторов богословия порой бывают странные понятия.

– Пенелопа, я прошу тебя впредь упоминать о покойном дядюшке с должным почтением, – горячо потребовала Эмма.

Пенелопа, явно удивленная отповедью, на минуту замолчала, а затем стала подробно расспрашивать Эмму о качестве, цене и материале платья, выбранного той для предстоящего званого вечера.

– Надеюсь, Маргарет умрет от зависти, когда увидит наряд из настоящего индийского муслина, который я собираюсь надеть, – заметила Пенелопа с нескрываемым удовлетворением в голосе. – Не стану рассказывать тебе, как я его заполучила: еще несколько дней это останется в тайне. Маргарет ужасно завистлива, верно?

Эмма была поражена.

– О, понятно! – расхохоталась Пенелопа. – Ты слишком хорошая, чтобы перемывать косточки сестре: настоящая мисс Доброта или мисс Кротость из нравоучительной книжки для девочек. Но если ты, как старая клуша, стараешься взвешивать любое слово, прежде чем произнести его, то меня это не устраивает. Я всегда говорю напрямик, невзирая на лица.

Впрочем, поскольку Эмма этого правила не придерживалась, она промолчала, и на сей раз сестры не поругались.

– Как Маргарет ладит с Томом Мазгроувом? – продолжала Пенелопа. – Кстати, ты с ним уже знакома?

– Немного, – ответила Эмма.

– Он тебе нравится? Какого ты о нем мнения? Как по-твоему, он влюблен в Маргарет? – затараторила Пенелопа.

– Нет, – решительно сказала Эмма, отвечая только на последний вопрос.

– Я тоже так думаю. Том очарован ею не больше, чем прочими окрестными девицами, включая меня. Но с ним бывает очень весело, когда он в настроении. Эмма, ты умеешь хранить тайны?

– Надеюсь, что умею, когда есть нужда, однако предпочитаю не знать ничьих секретов.

– Что за нелепость! Да ведь не найдешь лучшего развлечения, чем иметь в запасе хорошую тайну! Я бы посвятила тебя в один секрет, если пообещаешь не выдавать его.

– Буду счастлива услышать все, что ты захочешь мне рассказать, и надеюсь, что ты не потребуешь от меня ничего недостойного.

– Недостойного? Ах ты, маленькая святоша, всюду тебе мерещится нечто недостойное! Речь о моих личных делах, и что недостойного в том, что я хочу поделиться с тобой? Если постоянно подозревать окружающих в недостойных замыслах, не легче ли вообще отказаться от разговоров друг с другом?

Эмма, не найдясь с ответом, промолчала, и после короткой паузы Пенелопа продолжила:

– Единственная причина, почему я прошу тебя сохранить тайну, заключается в том, что я хочу позднее поразить новостью всех остальных. Обещай, что не проговоришься!

– Тебе лучше не делиться со мной, Пенелопа, иначе твой секрет окажется под угрозой, – мягко заметила Эмма. – Если уж ты, заинтересованная в сохранении тайны, не можешь удержаться, чтобы не выдать ее, стоит ли ожидать, что я сумею устоять перед искушением?

– Ты очень ошибаешься, – заявила Пенелопа, сердито вскидывая голову, – если воображаешь, будто я не умею держать язык за зубами. Уверяю тебя, когда необходимо, я так же немногословна, как и ты, хотя, в отличие от тебя, не задираю нос перед родными и не строю из себя добродетельную чистоплюйку.

Эмма видела, что рассердила сестру, и, прекрасно понимая причину, все же попыталась извиниться за невольно нанесенную обиду. Впрочем, безуспешно: Пенелопу было не успокоить.

– Осмелюсь сказать, сестрица, что зря ты так заносишься и важничаешь! Я собиралась доверить тебе свою тайну в знак уважения, но коли не желаешь ее слышать, то и не надо. Сдается мне, Маргарет проявит больше интереса к моим делам. Однажды я все ей расскажу.

С этими словами Пенелопа встала и вышла из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.

В течение трех последующих дней она пользовалась любой возможностью, чтобы в присутствии Эммы выказать исключительное доверие к Маргарет. Две сестры то и дело перекидывались через стол клочками бумаги с таинственными письменами и непонятными значками, шептались по углам и переговаривались жестами, делали намеки, заставлявшие Маргарет трястись от смеха, но совершенно не веселившие непосвященных; словом, употребляли любые средства, дабы возбудить любопытство, призванное польстить самомнению Пен. Элизабет и Эмма переносили испытание с беспримерным героизмом, ибо в душе были твердо убеждены, что тайна, которой всеми силами пытаются придать значимость, едва ли стоит того, чтобы в нее проникать, да к тому же скоро в любом случае сделается достоянием гласности.

Вот в каком состоянии находились дела, когда наступил заветный день, успевший породить в умах четырех сестер столь напряженные размышления и ожидания. Эмма осталась вполне довольна своим туалетом: она надеялась, что не попадет в число самых неказистых или безвкусно одетых гостей, и, разумеется, уложила волосы таким образом, чтобы вызвать восхищение мистера Говарда, ибо имела все основания полагать, что подобные прически в его вкусе.

Сестры своевременно прибыли в замок, вместилище стольких чаяний, и, по мере сил приведя в порядок платья, немилосердно измятые в поездке, были торжественно препровождены по величественной лестнице в парадные залы.

Стоило понаблюдать за выражением лица Маргарет, когда та впервые увидала богатую мебель и прочие приметы достатка, окружившие ее в замке. Самыми очевидными из обуявших бедняжку чувств были гнетущее ощущение собственной незначительности и убежденность в том, что среди такого богатства, красоты и роскоши ее тщательно продуманный наряд останется незамеченным. Она не могла смириться с мыслью, что окажется всего лишь одним из множества мелких мазков, единственное назначение которых – создавать живую и цельную картину празднества. Раньше Маргарет тешила себя мыслью, что будет выделяться на фоне прочих, а ее наряд – самый изящный из всех, когда‑либо ею надетых, – превзойдет платья других гостей, но теперь внезапно поняла, что жестоко ошибалась. Ее со всех сторон окружали веселые компании в гораздо более дорогих одеяниях, перед глазами сверкали драгоценности, шуршали и развевались кружева и индийские шали, бархат и парча. Как бы ни был хорош нынешний наряд в сравнении с обычными ее платьями, многие из дам легко затмевали Маргарет в элегантности, что нанесло ее тщеславию жестокую обиду.

Везде царила радостная суета: со всех сторон Маргарет и ее сестер, увлекаемых потоком гостей в парадные гостиные, окружали возбужденный шепот, смешки, роскошные одеяния и флирт. Девушки почти никого не знали в лицо, и посреди этого многолюдья им не с кем было даже перемолвиться словом; кое-кто окидывал их пристальным взором, иные подносили к глазам лорнет или поджимали губы, видя четырех сестер без сопровождения. Но так вели себя дамы; мужчины же, заметив четырех незнакомок, вновь оборачивались, чтобы взглянуть еще раз, ибо все мисс Уотсон были хороши собой, а красота Эммы не могла не привлечь внимания. Но Маргарет и Пенелопа не довольствовались взглядами: обе желали быть по-настоящему замеченными, завидовали каждой даме, сопровождаемой мужчиной или удостоившейся обращения оного, и чувствовали себя несправедливо обойденными.

Миновав вместе с толпой несколько парадных залов, сестры очутились у входа в музыкальный салон, где наконец встретили мисс Осборн и ее мать. Последняя кивнула им и тотчас отвернулась к кому‑то другому; первая же прервала беседу с окружавшими ее молодыми людьми, протянула руку Элизабет и ее младшей сестре и сообщила, что несказанно рада их видеть, после чего адресовала несколько любезностей двум другим сестрам, представленным ей старшей мисс Уотсон. Элизабет и Эмма были довольны оказанным приемом и выразили желание найти тихий уголок, откуда можно будет наблюдать за обществом, получая, таким образом, ту долю удовольствия, на которую, по их мнению, имели право рассчитывать. Но уговорить на это остальных оказалось не так‑то легко. Маргарет и Пенелопа хотели держаться поближе к мисс Осборн, надеясь, что их вновь заметят, и обе заявили, что не желают прятаться по углам, где их никто не увидит. Чтобы их сердитый шепот не привлек постороннего внимания, Элизабет и Эмме пришлось подчиниться, хотя обе стеснялись расхаживать по залам без дуэньи или сопровождающего их джентльмена. Однако торчать рядом с мисс Осборн тоже было неловко, иначе чрезмерно увеличившаяся свита могла вызвать у молодой аристократки неудовольствие.