Я насторожился. «Желательно пораньше» в устах Данилевского означало «это важно настолько, что я готов перенести другие встречи».

— Могу около десяти. Подойдёт?

— Отлично. Десять утра — идеально. Мне нужно обсудить с вами… некоторые новые обнаружения.

— Новые обнаружения? Можете уточнить?

Пауза. Данилевский выбирал формулировку.

— По телефону не хотел бы вдаваться в детали. Скажу лишь, что это касается имущества покойного господина Хлебникова. Точнее — той части, которая не была учтена при конфискации…

Я выпрямился.

— Вот как.

— Александр Васильевич, поверьте — лучше обсудить это лично. При мне будут документы, которые я хотел бы показать. И… есть нюансы, требующие вашего решения. — Голос стал чуть жёстче: — Решения, которое может существенно повлиять на финансовое положение вашей семьи.

— Алексей Михайлович, вы меня интригуете. Хотя бы намекните — хорошие новости или плохие?

Данилевский позволил себе усмешку:

— Скажем так — неожиданные. И потенциально весьма выгодные. Но с определёнными сложностями.

— Понял. Завтра в десять буду у вас.

— Прекрасно. Приятного вечера.

Он отключился.

Отец смотрел на меня вопросительно. Я убрал телефон в карман.

— Данилевский нашёл что-то в имуществе Хлебникова. Что-то, не учтённое при конфискации. Подробности будут завтра.

Отец нахмурился:

— Хорошее или плохое?

— Чтоб я знал…

— Типичный Данилевский. Старый пройдоха кого угодно запутает на пустом месте.

Мы переглянулись. Мастерская вокруг нас была тихой — только гудела лампа над верстаком да тикали настенные часы. На столе лежали чертежи драконьего яйца, договор с Министерством, списки материалов. Впереди — четыре месяца работы, пять конкурентов, императорский заказ.

И, судя по всему, ещё один сюрприз от покойного Хлебникова.

Покойники в этой истории упорно отказывались оставаться в прошлом.

Офис Данилевского располагался в старинном доме на Невском проспекте — из тех, что строили ещё при прадедах нынешних владельцев, когда умели делать на века. Камень потемнел, лепнина кое-где требовала ремонта, но фасад блистал свежей краской, а стены стояли намертво. Как и репутация адвоката.

Штиль припарковал машину без лишних слов — он вообще был человеком немногословным, что я в нём особенно ценил. Мы вошли в парадную, поднялись на третий этаж. На тяжёлой дубовой двери поблёскивала латунная табличка: «А. М. Данилевский и партнёры, адвокатская контора». Скромно, без лишнего пафоса, но кому нужно, тот найдёт. Вполне в стиле самого владельца этого офиса.

В приёмной за столом сидела Вера Петровна — секретарша лет сорока пяти, с видом человека, который видел всякое и давно перестал удивляться. На меня она посмотрела без тени приветливости, но и без враждебности — чисто профессионально.

— Александр Васильевич, добрый день. Алексей Михайлович ждёт вас.

Штиль опустился на диван в приёмной, взял газету с журнального столика. Я постучал и вошёл.

Кабинет был под стать хозяину — просторный, строгий, ничего лишнего. Высокие окна выходили не просто на Невский, а на знаменитый Казанский собор. Тяжёлый дубовый стол, кожаные кресла, стеллажи с юридическими фолиантами до потолка. На стенах — дипломы, благодарственные письма, портрет государя в золотой раме. На столе — аккуратная стопка папок с документами.

— Александр Васильевич!

Данилевский поднялся мне навстречу. Как всегда, одет он был с иголочки — серый костюм-тройка, золотая цепочка часов выглядывала из-под жилета, неизменно напомаженные седеющие виски. Несмотря на радушную улыбку, выглядел адвокат уставшим, словно провёл прошлую ночь без сна.

— Благодарю, что приехали так быстро, Александр Васильевич.

— Вы всерьёз меня заинтриговали, Алексей Михайлович, — сказал я, пожимая протянутую руку.

Он указал на кресло, достал с маленького столика серебряный кофейник, разлил по чашкам. Знал, что я не стану отказываться. Кофе был горячий и крепкий — то, что нужно, ибо я тоже не особо выспался.

— Итак, давайте сразу к делу. Вчера вечером, — начал он, открывая первую папку, — я получил документы из канцелярии прокуратуры. Касаются они имущества, зарегистрированного на господина Савельева.

Он сделал паузу — дал мне осознать.

— Того самого, что был известен как Фома Киняев? — уточнил я. — Подставное лицо Хлебникова?

— Именно. — Данилевский кивнул. — Как выяснилось, он не только выполнял грязную работу, но и был одной из корзин, в которую складывали яйца.

Адвокат умел выражаться образно, когда хотел. Почему-то все любили что-то объяснять Фаберже именно на яйцах…

Схема, которую изложил Данилевский, была проста и отработана. Хлебников регистрировал часть активов на Фому, чтобы скрыть их от налогов и кредиторов.

Официально Савельев числился «успешным предпринимателем» — имел доходы, платил небольшие налоги, вёл скромный образ жизни. Фактически — марионетка, чьи руки подписывали документы по указке. После смерти Хлебникова и ареста Волкова Фома сбежал за границу — в Англию, если верить прокуратуре. Но и ему вынесли заочный приговор: двадцать лет каторги, полная конфискация имущества.

— Поэтому всё, что было зарегистрировано на Савельева, перейдёт государству, — сказал Данилевский. — Перечень внушительный.

Он перевернул страницу и начал читать по списку.

Загородная вилла в Подмосковье. Двухэтажный особняк площадью четыреста метров, участок в два гектара, сад, пруд. Оценочная стоимость — около ста тысяч рублей. Квартира в Петербурге на Каменноостровском проспекте. Пять комнат, сто пятьдесят квадратных метров, вид на Каменный остров. Пятьдесят тысяч или больше.

Земельный участок в Гатчинском уезде — пятьдесят гектаров, примерно сорок тысяч рублей.

Яхта «Фортуна» в Петербургском яхт-клубе — двадцать пять тысяч. И в довесок ещё три автомобиля от десяти до двадцати тысяч каждый…

Я присвистнул.

— Внушительно.

— И это, — спокойно добавил Данилевский, — только Савельев. Уверен, таких «корзин» было больше. Сейчас начали раскапывать, и конца пока не видно.

Он закрыл первую папку и открыл вторую — потолще, с закладками.

— Однако есть юридическая возможность, которая касается непосредственно вас.

Я взял чашку кофе и откинулся на спинку кресла.

— Статья двести восемьдесят пять Гражданского уложения, — произнёс Данилевский почти не глядя в текст кодекса. — При конфискации имущества осуждённого пострадавшие от его преступной деятельности имеют право обратиться с прошением о приоритетном выкупе или разделе конфискованных активов.

— Даже так?

— Процедура несложная, но небыстрая. Нужно подать прошение в Министерство юстиции, обосновать прямой ущерб от деятельности осуждённого. А потом… — он тяжело вздохнул, — дождаться решения. Если одобрят, возможен выкуп активов по сниженной цене, от пятидесяти до семидесяти процентов рыночной стоимости, или раздел между пострадавшими по особому решению суда.

— Семья Фаберже — прямой пострадавший, — сказал я. — Диверсия Пилина, информационная атака, поджог завода Овчинникова, нападение на вашу сестру… У нас документальные доказательства. Приговор суда, признания, расследование Обнорского. Шансы на одобрение — высокие.

— Всё верно, Александр Васильевич. Но ждать придётся долго. Два-три месяца минимум. Возможно, до года — бюрократия есть бюрократия. — Он развёл руками. — Но результат того стоит.

— Кто ещё может претендовать?

Данилевский перечислял по памяти, не глядя в бумаги. Овчинников, семья Сазиковых, вдова Верховцева — потеря дела ещё в прошлом поколении. Были и другие, помельче.

— Имущества хватит на всех, — добавил он, — если разделят по справедливости.

— И что вы рекомендуете как адвокат? — спросил я.

Данилевский хищно улыбнулся.

— Подавать прошение немедленно. Чем раньше подадим, тем выше приоритет. Это не тот случай, когда можно ждать, когда сами придут и предложат. Государственная машина в таких случаях сама ничего не предлагает — только берёт.