Февзи-бей забрал табакерку, я — шкатулку с жемчужиной. Каждый получил то, что искал. Справедливый обмен — редкость в мире, где все стремятся выиграть больше, чем отдать.

— А теперь, — Февзи-бей поднялся и жестом пригласил нас в дом, — прошу к столу. Отпустить гостей без ужина — позор для хозяина.

Отказаться было невозможно. Да и не хотелось.

Ужин накрыли на террасе — длинный стол с видом на Босфор, который к этому часу превратился в тёмное зеркало с россыпью огней на обоих берегах. Пароходы шли по проливу, как светлячки, и их отражения дрожали на воде.

Блюда появлялись одно за другим, как акты в хорошей пьесе.

Мезе — множество маленьких закусок на расписных тарелках: хумус с оливковым маслом и паприкой, баба-гануш из печёных баклажанов, фаршированные виноградные листья с рисом и кедровыми орехами, острый перец, оливки, козий сыр с мятой. Затем — кебабы на медных шампурах, баранина с пряностями, которая таяла на языке. Рис с шафраном — жёлтый, ароматный, рассыпчатый. Свежие лепёшки — горячие, прямо из печи, хрустящие снаружи и мягкие внутри.

Разговор за ужином шёл легко — Февзи-бей рассказывал об Ибрагим-паше. Великий визирь, ближайший друг султана Сулеймана Великолепного, казнённый из-за дворцовых интриг. Табакерка — одна из его немногих личных вещей, переживших века.

— Ибрагим был греком по рождению, — рассказывал Февзи-бей, покачивая бокал. — Попал во дворец мальчиком, стал другом наследника, а потом — вторым человеком в империи. И погиб от того же, что вознесло его: от близости к трону. Чем ближе к огню — тем больше шанс обжечься.

— Знакомая история, — заметил я. — У нас в Петербурге тоже хватает дворцовых интриг. Масштаб поменьше, но принцип тот же.

Февзи-бей рассмеялся.

Я рассказал ему о проекте драконьего яйца — без деталей, но достаточно, чтобы он оценил масштаб. Описал дракона, чешуйки, самоцветы. И жемчужину в его пасти — символ мудрости, венчающий всю работу.

Старик слушал, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видел, когда он брал в руки табакерку.

— Жемчужина мудрости в пасти дракона… — повторил он. — Красивый образ. Достойный императора. Я рад, что мой камень послужит такому делу.

На десерт подали кюнефе — горячий сыр в хрустящем тесте, пропитанном сиропом. Звучало странно, на вкус — божественно. И чай — снова в стаканчиках-армуду, с лимоном и мятой.

Прощание вышло тёплым. Февзи-бей проводил нас до ворот, пожал мне руку обеими ладонями — по-восточному, от сердца.

— Приезжайте ещё, Александр Васильевич. Мой дом для вас всегда открыт.

— Благодарю, Ахмет-бей. Это был незабываемый вечер.

Он кивнул. Ворота закрылись. Мы сели в машину Никоса.

— В банк, — сказал я.

Никос не спросил зачем. Умный человек. Жемчужина такой ценности не должна ночевать в гостиничном номере, даже в хорошем. Только в банковской ячейке, за бронированной дверью, под охраной.

В банке оформили ночное хранение. Шкатулку из палисандра положили в ячейку, я запер замок и убрал ключ во внутренний карман пиджака, поближе к телу.

Штиль ждал в машине — молчаливый, бдительный, неизменный. Увидев меня, не спросил «как прошло?» — по моему лицу всё было ясно.

— В гостиницу, — сказал я Никосу.

Машина двинулась по ночному Стамбулу. За окнами — огни, минареты, мосты. Тёплый ветер с Босфора трепал занавески в открытых окнах кафе. Где-то играла музыка — что-то восточное, тягучее, красивое.

Завтра — юридическая контора, подписание документов, обратный рейс. Послезавтра — мастерская, чешуйки, дракон. Полторы тысячи камней и два месяца до финала.

Но главное — «Жемчужина мудрости» обрела свою суть.

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Впервые за две недели позволил себе выдохнуть по-настоящему. Стамбульская ночь пахла жасмином и морем, и мне подумалось, что жизнь — при всей её привычке подкидывать сюрпризы — иногда бывает справедлива.

Иногда.

Жемчужина лежала в сейфе мастерской — в палисандровой шкатулке Февзи-бея, завёрнутой дополнительно в бархатную ткань. Двадцать миллиметров лунного света, проделавшие путь из Бахрейна в Стамбул, а оттуда — в Петербург, в мой внутренний карман, под присмотром Штиля, через четыре часа полёта и сорок минут езды от аэропорта. Ни разу за всё время шкатулка не покидала расстояния вытянутой руки.

Теперь она ждала своего часа. До финальной сборки жемчужина не была нужна — сначала чешуйки, камни, контуры. Пасть дракона примет свою добычу последней.

А пока — работа.

За два дня моего отсутствия команда не простаивала. Егоров закрепил шестьдесят камней высшего порядка — бриллианты и рубины, каждый на своём месте, каждый проверенный трижды. Воронин завершил полировку последних секций дракона и — главное — провёл первую примерку.

Я узнал об этом, когда спустился в мастерскую утром после возвращения из Стамбула.

Яйцо стояло на центральном верстаке в специальном держателе. Но выглядело оно иначе, чем два дня назад. Ибо теперь на нём был дракон.

Золотой, сияющий, почти живой.

Пятнадцать сантиметров золота обвивали серебряное тело яйца от основания к вершине. Мощное тело с проработкой каждой чешуйки — ни одна не повторяла другую, как в природе. Лапы с когтями вцепились в серебряные бока — пять пальцев на каждой, каждый коготь отлит и подогнан отдельно. Хвост спиралью уходил вниз, к будущему облачному основанию. Грива развевалась, как на ветру. А голова — величественная, не злобная, с раскрытой пастью на самой вершине — смотрела вверх, к небу, как и полагается дракону, символизирующему восхождение.

Пасть была пуста. Жемчужина ляжет туда последней. Но даже без неё…

Половина чешуек уже были на месте — нижняя часть яйца сверкала серебряными пластинками с камнями. Изумруды бросали зелёные искры. Сапфиры отливали холодным синим. Рубины горели, как угольки. Бриллианты ловили каждый луч света и разбрасывали радужные блики по стенам мастерской. А между ними — александриты, которые при дневном свете были зелёными, а под огнями ламп наливались пурпуром.

Верхняя половина ещё оставалась голой — серебро с разметкой, без чешуек и камней. Как недописанная картина, где нижняя часть закончена, а верхняя — только набросок. Но даже в незавершённом виде вещь поражала будущим великолепием.

Мы стояли вокруг верстака вчетвером — я, отец, Воронин, Егоров. И все четверо долго молчали.

Воронин — человек, который за тридцать лет работы комментировал происходящее исключительно кивками и хмыканьем, — произнёс:

— Боже мой…

Всего два слова, но от Воронина это было равнозначно стоячей овации, фейерверку и салюту из всех орудий Петропавловской крепости.

Отец стоял рядом и не двигался. Он смотрел на яйцо так, как смотрят на собственного ребёнка, когда тот делает первые шаги: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Иногда я не могу поверить, что всё это — наша работа, — тихо произнёс он.

— Потому что это шедевр, — отозвался я. — Настоящий, который войдёт в историю.

Егоров молча поправил чешуйку на боку яйца на миллиметр вправо, чтобы она легла ровнее. Профессионал до мозга костей: даже в момент созерцания шедевра — рабочий жест. Я его за это уважал.

Мы постояли ещё минуту. Потом я сказал:

— Ладно, господа. Любоваться будем в июне. А сейчас — за работу.

И мы вернулись к верстакам.

Дни слились в один бесконечный поток — чешуйки, камни, лупа, штихель, перерыв, снова чешуйки.

«Осадный режим» продолжался. Мы с Егоровым работали бок о бок, каждый на своём участке: я — камни среднего порядка, он — высшего. Воронин гнал конвейер чешуек, не сбавляя темпа. Отец контролировал общее качество и параллельно работал над облачным основанием из белого нефрита.

Цифры медленно, но верно сходились. Двадцать два камня в день от меня, пятнадцать от Егорова, десять от отца. Отставание сокращалось — не так быстро, как хотелось, но сокращалось.