Рубины вспыхнули третьими. Правый бок — алый, тёплый, живой, как сердцебиение. Красный и синий встретились на стыке — и не конфликтовали, а дополняли друг друга, как закат дополняет море.

Алмазы загорелись последними. Верхняя часть яйца, вокруг дракона, засияла белым — ледяным, чистым, ослепительным. Белый свет залил золотого дракона, и тот вспыхнул — как будто ожил, как будто внутри него зажглось собственное солнце. Чешуя заиграла, когти засверкали, блеснули клыки.

Жемчужина в пасти дракона — двадцать миллиметров белого совершенства — начала мерцать.

А между всеми цветами — александриты. Пурпурные при искусственном свете, они замерцали своим фирменным двойным цветом — зелёным в основе и багряным на поверхности. Как переходы между мирами, как мосты между стихиями.

Яйцо светилось. Целиком — от искристого облачного основания до жемчужины на вершине. Две тысячи чешуек — две тысячи огней — два тысячи голосов в одном хоре. Зелёный, синий, красный, белый, пурпурный — и все они сливались в единое сияние, переливчатое, живое, дышащее. Как галактика, свернувшаяся в яйцо.

Свет залил Георгиевский зал. Радужные блики легли на позолоченные колонны, на мраморные стены, на лица гостей, на мундиры чиновников, на ордена великого князя. Люстры стали не нужны — яйцо светило ярче. Тени исчезли. Зал, который видел коронации и революции, дипломатические приёмы и военные парады, — впервые видел это.

Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Двести человек — чиновники, дипломаты, аристократы, военные, мастера, — и ни одного звука. Ни кашля, ни шёпота, ни шелеста одежды. Как будто зал вдохнул — и забыл выдохнуть.

Китайский представитель Лю Вэньцзе, человек с лицом нефритовой маски, который за весь день не изменил выражения ни разу, — подался вперёд в кресле. Его глаза — единственная живая часть каменного лица — расширились. На долю секунды. Но я это заметил.

Великий князь Алексей Николаевич повернулся к супруге и произнёс что-то — одно слово. Я прочитал по губам: «Боже…»

Осипов долго смотрел на яйцо, затем перевёл взгляд на отца и чуть склонил голову. Признание.

Отец деактивировал яйцо. Медленно, плавно, как дирижёр завершает симфонию — не обрывая, а отпуская стихии. Свечение угасало — не разом, а постепенно, как закат: сначала алый, потом синий, потом зелёный. Последним погас белый — и жемчужина мигнула лунным светом, прощаясь.

Яйцо уснуло. Серебро и золото в свете люстр. Камни — тёмные, спокойные. Дракон — неподвижный. Жемчужина — молчаливая.

Секунда. Две. Три…

Зал взорвался аплодисментами. Первым поднялся великий князь — и это было нарушением протокола, потому что член императорской фамилии не встаёт для подданных. Но он встал. За ним — его супруга. За ней — первый ряд. За ним — второй.

Стоячая овация. В Георгиевском зале Зимнего дворца.

Я стоял рядом с отцом и чувствовал: это тот самый момент, ради которых стоит жить. Стоит работать по шестнадцать часов, не спать трое суток, летать в Стамбул, сдавать экзамены, даже терпеть Бертельса и его интриги, выстраивать цепочки из трёх стран и двух посредников.

В конце концов, ради этого можно и прожить в заточении почти полтора века.

Отец стоял прямо. Руки — вдоль тела, лицо — спокойное. Но я видел: в уголках его глаз блестело. Не слёзы — свет. Тот самый, который горел в яйце секунду назад. Свет мастера, который создал лучшее в своей жизни — и знал это.

Председатель комиссии кивнул.

— Благодарим вас, Василий Фридрихович. Презентация завершена.

Комиссия удалилась на совещание, а нам оставалось лишь ждать.

Это оказалось труднее, чем презентация. Сейчас от нас больше ничего не зависело.

Гости разбились на группы. Шёпот, разговоры, споры. Я слышал обрывки:

— Осипов — безупречен…

— Фаберже — это что-то невероятное!

— Бертельс удивил, честно говоря…

— Колокольчики Осипова — как их вообще можно сделать?

— А вы видели, как яйцо светилось? Я до сих пор вижу блики на стенах…

Мнения разделились. Это было ожидаемо — и тревожно. Если бы все говорили о Фаберже, я бы не волновался. Но говорили обо всех. И главными фаворитами были мы с Осиповым.

Я наблюдал за конкурентами. Каждый переживал по-своему.

Осипов снова неподвижно сидел в кресле с закрытыми глазами. Бельский отвлекался от ожидания единственным способом, который знал — действием, и потому ходил вдоль стены.

Милюков вновь протирал очки. Снимал, протирал, надевал. Снимал, протирал, надевал.

Бертельс стоял у окна. Один. Спина прямая, руки за спиной — сжаты в кулаки. Я видел это — даже через весь зал. Дервиз делал какие-то заметки в маленьком блокноте.

Наша семья держалась вместе. Отец сидел рядом с яйцом, прикрыв глаза. Не спал — отдыхал. Активация на полную мощность забирала силы даже у Грандмастера. Лена устроилась рядом, с папкой на коленях. Глаза — закрыты, губы — сжаты. Нервничала.

Время тянулось, как расплавленное золото — медленно, тяжело. Каждая минута весила, как слиток.

Наконец, двери совещательной комнаты распахнулись.

Зал замер, словно кто-то в один миг выключил звук. Двести человек молча уставились на дверь.

Председатель комиссии прошёл через зал. Каждый его шаг отдавался в тишине, как удар метронома.

Он встал за кафедру, развернул лист и поднял глаза на зал.

— Комиссия готова огласить список победителей…

Дорогие читатели!

Пятый том истории о Фаберже завершён. Благодарю вас за внимание к этой книге и надеюсь, что история вам нравится.

Четвёртый том уже ждёт вас здесь: https://author.today/work/569682

Если вам понравилась эта книга, пожалуйста, поставьте ей лайк и поделитесь мнением в комментариях. Ваша обратная связь очень меня радует!