Ощущаю, как по спине пробегают мурашки. Холодные, противные. Всё именно так и было. Я помню каждое его слово, каждый вздох, каждый жест. Как он стоял у окна, не глядя на меня. Как его плечи были напряжены. Отлично помню холодный, ровный голос, которым он вынес мне приговор.

– Она ушла. Молча. Исчезла. Сняла другую квартиру, не оставив адреса. Сменила номер телефона, сменила почту. Я пытался искать… но меня ждал самолёт. Я улетел, думая, что время всё расставит по местам. Что остыну. Что она остынет… – Он горько усмехается, и звук этой усмешки режет мне слух. – Время ничего не лечит. Оно лишь притупляет боль, пока та не становится частью тебя. Ты просыпаешься с ней, засыпаешь с ней. Боль утраты – твой вечный спутник.

Я не могу пошевелиться. Прикована к креслу. В наушниках – его голос. В висках – бешеная пульсация. В груди – ледяной ком. Он говорит не то. Он говорит всё не так! Он не пытался меня искать! Он сломал меня и улетел, даже не оглянувшись! А потом была фотография. Яркая женщина у него в номере отеля. Её прислала мне Каролина. В ответ на моё, полное отчаяния письмо ему, на которое он так и не ответил.

– Я всё думаю… а что, если бы я повёл себя иначе? – его голос звучит уже не как констатация факта, а как свежая, кровоточащая рана. – Если бы не эта чёртова стажировка… если бы не те письма…

Письма? Какие ещё письма? У меня перехватывает дыхание. Я инстинктивно выключаю микрофон. В эфире повисает мёртвая, оглушительная тишина, но я всё ещё слышу его голос в наушниках. Он продолжает говорить, не зная, что его уже не слышно в эфире.

– Она прислала письмо. Я получил его уже в Нью-Йорке. Полное ненависти, выложенной на белый лист электронной бумаги. Она писала, что я – подлец и предатель. Что уходит к тому, кто её ценит и любит по-настоящему. Я подумал… вернее, я был уверен, что она имела в виду человека, с которым они на фото… – он запинается. – До отъезда в Америку мне прислали фотографии. Где она с другим мужчиной. Я поверил. Подумал, что ребёнок, о котором она говорила, был не мой. Что она искала повод уйти, и я его дал, успешно сдав тест на подонка.

Мир плывёт перед глазами. Душу рвёт яростный протест. Мне плохо до тошноты. Фотографии? Ему прислали фотографии? Со мной и с другим? Но ничего такого не было! Были фотографии его с яркой блондинкой! Их прислала мне Каролина! Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Горячие, бессильные, пятилетней давности. Всё это время мы были жертвами одной и той же ловушки? Ловушки, расставленной его одногруппницей?

– Я был дураком, – его шёпот кажется громким в тишине студии. – Поверил картинке. Не поверил ей. Не поверил нам. И теперь не знаю, где она. Жива ли? Ненавидит ли меня? Родила ли тогда… нашего ребёнка? Вдруг она сейчас меня слышит? – в монотонность тихого голоса вклинивается надежда. – Хочу, чтобы она знала… что я сожалею. Каждый день. Каждую секунду. Что я был слепым, чёрствым идиотом! И что я любил её… Больше жизни.

Я не выдерживаю. Срываю наушники. Они с глухим стуком падают на пульт. В ушах стоит оглушительный звон. Обхватываю голову руками, пытаясь загнать обратно этот голос, эти слова, эту новую, сокрушительную правду. Клим не знал. Он получил фальшивые фото. Он думал, что ребёнок не его. Он… сожалеет.

В душе пустота. В животе холодный, давящий узел. Я сижу, не в силах пошевелиться, сжавшись в комок в своём кресле. Мир переворачивается с ног на голову. Всё, что я знала, во что верила все эти годы, рассыпается в прах под звуки его голоса.

Я поднимаю глаза и смотрю на своё отражение в тёмном стекле. На женщину с искажённым от боли лицом, залитым слезами. Голос из прошлого, который я так старалась забыть, только что перевернул мою жизнь с ног на голову. И теперь я сижу здесь, дрожа, и не знаю, что делать дальше. А в эфире уже звучат позывные, оповещающие о конце вещания. Но для меня всё только начинается.

Марина

Тишина в студии после отключения микрофона оглушающая. Она давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым, безумным звоном. Я сижу, вцепившись пальцами в край пульта, и не могу пошевелиться. Не могу дышать. Кажется, если сделаю хотя бы один вдох, всё внутри рухнет, рассыплется в прах.

На панели передо мной мигает лампочка. Он всё ещё на линии. Не положил трубку. Он ждёт ответа, реакции, слова утешения от незнакомого голоса в ночи. А я не могу. Я парализована. Его слова разносят в клочья мою защиту. Скорлупу, которую я выстраивала пять долгих лет.

– Алло? – его голос пробивается сквозь тишину в наушниках, снятых, но лежащих так близко, что я всё слышу. Он звучит растерянно, ещё более устало. – Я, кажется, вас напугал. Простите. Это слишком личное для эфира.

Я молчу, затаив дыхание, словно он может услышать меня сквозь стекло и километры ночного города. Сердце колотится где-то в горле бешеным, неровным ритмом. Слёзы текут по лицу беззвучными, горячими ручьями, оставляя солёные следы на губах. Я даже не пытаюсь их смахнуть.

– Просто сегодня особенно тяжело, – продолжает он, и в его голосе снова появляется страшная, разъедающая боль. – Пять лет…– Он усмехается.– Юбилей моей подлости. Как будто всё случилось вчера. Я помню каждую деталь. Как пахло в комнате после дождя. Как трепетала занавеска. Как она смотрела на меня… сначала с надеждой, а потом с ужасом и разочарованием. Я бы всё отдал, чтобы вычеркнуть тот момент из прошлого. Чтобы вернуться назад и всё сделать иначе.

Я закрываю глаза, и картина встаёт передо мной с пугающей, фотографической чёткостью. Наша гостиная. Пахнет озоном и моими духами. Я только что вернулась от врача, сжимая в сумочке заветную справку. У меня тряслись руки, но на душе было светло. Он стоял у окна, спиной ко мне. Я, наивная, счастливая, подошла и обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.

– У меня есть для тебя сюрприз, – прошептала я тогда.

Он обернулся. Его лицо было странным, отстранённым. В руках он сжимал распечатку какого-то письма.

– У меня тоже, – сказал он холодно. – Мне предложили стажировку. В Америке. На два года.

И всё. Моя радость начала угасать, уступая место тревоге.

– Это здорово, Клим! Но у нас будет ребёнок…

он перебил меня, решительным, твёрдым, как лёд голосом.

– Ты плохо поняла, Марина. Сейчас не время. Это нарушит мои планы. Ты должна понимать, что на кону наше будущее.

И прозвучало предложение, от которого застыла кровь в жилах. Я увидела в его глазах не любовь, не растерянность, а холодный расчёт. И что-то ещё. Что тогда я приняла за раздражение. А теперь, слушая его, я понимаю – это был страх.

– Я всегда мечтал о детях, – его голос, тихий и надтреснутый, возвращает меня в студию. – Она хотела девочку. А я мальчика. Мы даже смеялись, спорили, кто кого переупрямит.

Новый шквал слёз заливает моё лицо. Да. Это правда. Мы действительно так мечтали. Он хотел назвать сына Данил. Говорил, что это сильное, красивое имя. Я назвала нашего сына Данил.

– И вот теперь эта мечта… она превратилась в кошмар, – его шёпот становится едва слышным. Я наклоняюсь к наушникам, чтобы не пропустить ни слова. – Я вижу на улице женщину с коляской и замираю. Или мальчика лет четырёх-пяти… и начинаю всматриваться. Вдруг у него её глаза? Или мои? Глупо, да?

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Острая боль ненадолго возвращает меня в реальность. Он говорит о маленьком мальчике. О нашем мальчике. Который сейчас спит дома. У него мои веснушки и его, Климовские, серые, бездонные глаза.

– Эта потеря преследует меня каждый день, – продолжает он, затягиваясь сигаретой. – Я построил карьеру. У меня есть деньги, статус. А самого главного – нет. Нет того, ради чего всё это стоило затевать. Нет её. Нет ребёнка, для которого у меня не нашлось времени. Я променял настоящее счастье на мираж. И теперь расплачиваюсь за это, возвращаясь каждый день в огромную пустую квартиру.

Я больше не могу его слушать. Слишком больно, слишком поздно. Протянутая к кнопке рука дрожит. Я нажимаю на громкий сигнал «линия занята». Резкий, противный гудок разрывает тишину. Исповедь оборвана. Он отключён.