| From the farmer-general of seventy, whose riches could not buy his life, to the seamstress of twenty, whose poverty and obscurity could not save her. | Тут был и семидесятилетний откупщик, которому не помогли откупиться все его богатства, и двадцатилетняя швея, которую не спасли ни ее бедность, ни ее безвестность. | | Physical diseases, engendered in the vices and neglects of men, will seize on victims of all degrees; and the frightful moral disorder, born of unspeakable suffering, intolerable oppression, and heartless indifference, smote equally without distinction. | Как заразная болезнь, порожденная пороком и нечистоплотностью, не щадит, не выбирает жертв, а губит кого ни попадя, так и страшный душевный недуг, порожденный невообразимыми страданиями, чудовищным притеснением и жестокостью, косил всех без разбора. | | Charles Darnay, alone in a cell, had sustained himself with no flattering delusion since he came to it from the Tribunal. | Чарльз Дарней, когда его привели из суда и заперли в камере, не тешил себя никакими надеждами. | | In every line of the narrative he had heard, he had heard his condemnation. | В каждом слове записок, которые читали на суде, он слышал свой приговор. | | He had fully comprehended that no personal influence could possibly save him, that he was virtually sentenced by the millions, and that units could avail him nothing. | Он знал, что его ничто не может спасти, ничье личное влияние, что он осужден миллионами, всем народом - и никакое заступничество отдельного человека не может иметь никакого веса. | | Nevertheless, it was not easy, with the face of his beloved wife fresh before him, to compose his mind to what it must bear. | Но, хотя он это и сознавал, примириться, свыкнуться с этой мыслью, когда перед глазами стоял дорогой образ жены, было нелегко. | | His hold on life was strong, and it was very, very hard, to loosen; by gradual efforts and degrees unclosed a little here, it clenched the tighter there; and when he brought his strength to bear on that hand and it yielded, this was closed again. | Он был так привязан к жизни! И как мучительно больно было оторваться от этих крепко державших его милых уз! Едва только он невероятным усилием воли заставлял себя отрешиться от одного, его тут же захватывало другое и притягивало с неодолимой силой, и пока он с этим боролся, то, от чего он уже успел оторваться, снова завладевало им. | | There was a hurry, too, in all his thoughts, a turbulent and heated working of his heart, that contended against resignation. | Мысли его перескакивали с одного на другое с такой лихорадочной стремительностью и сердце так бешено колотилось в груди, точно все в нем восставало против этих попыток смириться. | | If, for a moment, he did feel resigned, then his wife and child who had to live after him, seemed to protest and to make it a selfish thing. | А когда ему на минуту казалось, что вот он уже примирился с неизбежным, перед ним, словно живой укор, вставал образ жены и ребенка, и он чувствовал себя эгоистом. | | But, all this was at first. | Но так было лишь несколько первых часов. | | Before long, the consideration that there was no disgrace in the fate he must meet, and that numbers went the same road wrongfully, and trod it firmly every day, sprang up to stimulate him. | Затем он стал утешать себя мыслью, что в его смерти нет ничего позорного и что каждый день множество людей, так же несправедливо осужденных, как и он, мужественно идут на смерть, и ему стало легче. | | Next followed the thought that much of the future peace of mind enjoyable by the dear ones, depended on his quiet fortitude. So, by degrees he calmed into the better state, when he could raise his thoughts much higher, and draw comfort down. | А потом он подумал, что от его самообладания и спокойствия во многом зависит спокойствие его близких, и так постепенно мысли его обрели более возвышенный и отрешенный характер, и он даже почувствовал какое-то умиротворение. | | Before it had set in dark on the night of his condemnation, he had travelled thus far on his last way. | Все это произошло с ним, прежде чем успело стемнеть и настала его последняя ночь. | | Being allowed to purchase the means of writing, and a light, he sat down to write until such time as the prison lamps should be extinguished. | Ему разрешили купить свечу и письменные принадлежности, и он сел писать, пока еще не наступило время, когда по тюремным правилам полагалось тушить свет. | | He wrote a long letter to Lucie, showing her that he had known nothing of her father's imprisonment, until he had heard of it from herself, and that he had been as ignorant as she of his father's and uncle's responsibility for that misery, until the paper had been read. | Он написал длинное письмо Люси, где говорил ей, что он ничего не знал о том, что ее отец столько лет томился в тюрьме, пока она сама не рассказала ему, и что до того, как сегодня в суде огласили этот документ, он так же, как и она, не подозревал, что виновниками несчастья были его отец и дядя. | | He had already explained to her that his concealment from herself of the name he had relinquished, was the one condition-fully intelligible now-that her father had attached to their betrothal, and was the one promise he had still exacted on the morning of their marriage. | Он уже и раньше объяснял ей, что вынужден был скрывать от нее свое настоящее имя, - от которого он отрекся добровольно - потому что на этом настаивал ее отец, и теперь понятно, почему отец поставил это непременным условием и, даже в самое утро их свадьбы, взял с него обещание, что он не нарушит этого условия. | | He entreated her, for her father's sake, never to seek to know whether her father had become oblivious of the existence of the paper, or had had it recalled to him (for the moment, or for good), by the story of the Tower, on that old Sunday under the dear old plane-tree in the garden. | Он умолял не расспрашивать отца об этих записках, забыл ли он об их существовании, не вспомнил ли о них (а потом опять забыл), в связи с рассказом о находке в Тауэре, в тот воскресный вечер, когда они сидели в саду под старым платаном. | | If he had preserved any definite remembrance of it, there could be no doubt that he had supposed it destroyed with the Bastille, when he had found no mention of it among the relics of prisoners which the populace had discovered there, and which had been described to all the world. | Если отец даже и помнил о них, он, конечно, был в полной уверенности, что они были уничтожены во время осады Бастилии, потому что обо всем, что было найдено там, писали в газетах, а о них не было упомянуто ни словом. | | He besought her-though he added that he knew it was needless-to console her father, by impressing him through every tender means she could think of, with the truth that he had done nothing for which he could justly reproach himself, but had uniformly forgotten himself for their joint sakes. | Он просил ее - и тут же добавлял, что и сам знает, что ее не надо об этом просить, - успокоить, утешить отца, внушить ему так, как только она одна и может, что ему не в чем себя упрекать, он все делал для них, что было в его силах, и не щадил себя ради них. | | Next to her preservation of his own last grateful love and blessing, and her overcoming of her sorrow, to devote herself to their dear child, he adjured her, as they would meet in Heaven, to comfort her father. | Он говорил ей о своей любви и благословлял ее; умолял ее пересилить свое горе и посвятить себя заботам об их дорогой дочурке, быть утешением отцу и верить, что они встретятся за гробом. | | To her father himself, he wrote in the same strain; but, he told her father that he expressly confided his wife and child to his care. And he told him this, very strongly, with the hope of rousing him from any despondency or dangerous retrospect towards which he foresaw he might be tending. | И отцу ее он написал тоже; он поручал ему свою жену и дочь, просил его заботиться о них и особенно горячо настаивал на том, что он теперь остался их единственной поддержкой и опорой, надеясь, что этим он удержит его от отчаянья, поможет ему избежать нового приступа болезни. | |
