| There were hurried words of farewell and kindness, but the parting was soon over. | Товарищи по камере подходили прощаться, дружески ободряли, пожимали руки, но явно спешили вернуться в свой тесный круг. | | It was the incident of every day, and the society of La Force were engaged in the preparation of some games of forfeits and a little concert, for that evening. | Для них это не было событием, все это повторялось изо дня в день, а светское общество Лафорса в этот вечер собиралось играть в фанты и устраивало маленький концерт. | | They crowded to the grates and shed tears there; but, twenty places in the projected entertainments had to be refilled, and the time was, at best, short to the lock-up hour, when the common rooms and corridors would be delivered over to the great dogs who kept watch there through the night. | Они теснились у загородки, прощались, вытирая слезы, но ведь надо же было успеть заменить кем-то двадцать выбывших из игры, а времени оставалось немного, скоро общие камеры запрут на ночь, а в коридоры выпустят свирепых собак, которые будут сторожить заключенных до утра. | | The prisoners were far from insensible or unfeeling; their ways arose out of the condition of the time. | Узники были отнюдь не бессердечные, черствые люди; просто в то страшное время чувства и нравы стали иными. | | Similarly, though with a subtle difference, a species of fervour or intoxication, known, without doubt, to have led some persons to brave the guillotine unnecessarily, and to die by it, was not mere boastfulness, but a wild infection of the wildly shaken public mind. | Так, например, некоторые люди в ту пору в припадке какого-то умоисступления сами рвались на гильотину и погибали. И это вовсе не было каким-то удальством, бесшабашностью - нет, это было одним из многих проявлений повального безумия, которое в то безумное время охватило всю страну. | | In seasons of pestilence, some of us will have a secret attraction to the disease-a terrible passing inclination to die of it. | Так, во время чумы, когда смерть косит людей, многих обуревает тайное влечение к этой страшной болезни, жажда погибнуть от чумы. | | And all of us have like wonders hidden in our breasts, only needing circumstances to evoke them. | У каждого из нас есть свои непостижимые странности, скрытые в тайниках души, и они ждут только благоприятного случая, чтобы прорваться наружу. | | The passage to the Conciergerie was short and dark; the night in its vermin-haunted cells was long and cold. | Ночью узников быстро перевезли в Консьержери; долго тянулась эта ночь в холодной завшивленной камере. | | Next day, fifteen prisoners were put to the bar before Charles Darnay's name was called. | На следующий день пятнадцать из двадцати предстали перед трибуналом до того, как вызвали Чарльза Дарнея. | | All the fifteen were condemned, and the trials of the whole occupied an hour and a half. | Все пятнадцать были присуждены к смертной казни, и суд над ними продолжался не более полутора часов. | | "Charles Evremonde, called Darnay," was at length arraigned. | Наконец дошла очередь и до него. -Обвиняемый Шарль Эвремонд, он же Дарней. | | His judges sat upon the Bench in feathered hats; but the rough red cap and tricoloured cockade was the head-dress otherwise prevailing. | За столом восседали судьи в шляпах с перьями, а кругом было море голов в красных колпаках с трехцветными кокардами. | | Looking at the Jury and the turbulent audience, he might have thought that the usual order of things was reversed, and that the felons were trying the honest men. | Г лядя на присяжных и на всю эту буйную толпу в зале, можно было подумать, что здесь все перевернулось: преступники собрались судить честных людей. | | The lowest, cruelest, and worst populace of a city, never without its quantity of low, cruel, and bad, were the directing spirits of the scene: noisily commenting, applauding, disapproving, anticipating, and precipitating the result, without a check. | Казалось, самый озлобленный сброд, все что есть самого дурного среди населения города, - а в каждом городе всегда есть дурные, озлобленные, жестокие люди - они-то и вершили здесь суд; они вмешивались во все, кричали, топали ногами, рукоплескали, выражая свое неудовольствие или одобрение, они заранее предрешали приговор и требовали, чтобы он был утвержден немедленно. | | Of the men, the greater part were armed in various ways; of the women, some wore knives, some daggers, some ate and drank as they looked on, many knitted. | Почти все мужчины были как-то вооружены, у многих женщин торчали за поясом ножи, кинжалы; некоторые из них принесли с собой еду и тут же закусывали и пили, другие вязали. | | Among these last, was one, with a spare piece of knitting under her arm as she worked. | Среди этих вязальщиц особенно выделялась одна: зажав под мышкой свернутое вязанье, она проворно шевелила спицами. | | She was in a front row, by the side of a man whom he had never seen since his arrival at the Barrier, but whom he directly remembered as Defarge. | Она сидела в переднем ряду, и рядом с ней сидел человек, в котором Дарней сразу узнал Дефаржа, хотя не видел его со дня своего ареста у заставы. | | He noticed that she once or twice whispered in his ear, and that she seemed to be his wife; but, what he most noticed in the two figures was, that although they were posted as close to himself as they could be, they never looked towards him. They seemed to be waiting for something with a dogged determination, and they looked at the Jury, but at nothing else. Under the President sat Doctor Manette, in his usual quiet dress. | Раза два он заметил, как она что-то шепнула ему на ухо; по-видимому, это была его жена, он заметил также, что ни он, ни она - это как-то невольно бросалось в глаза - ни разу не взглянули в его сторону, хотя они сидели совсем близко от него; оба они не сводили глаз с присяжных и, казалось, с какой-то непреклонной настойчивостью дожидались чего-то. Председатель трибунала восседал в кресле на возвышении, а рядом, чуть пониже, сидел доктор Манетт, одетый, как всегда, скромно и просто. | | As well as the prisoner could see, he and Mr. Lorry were the only men there, unconnected with the Tribunal, who wore their usual clothes, and had not assumed the coarse garb of the Carmagnole. | Насколько мог судить Дарней, доктор и мистер Лорри были единственными лицами в зале, непричастными к суду, которые пришли сюда в обычной одежде и не имели вида участников карманьолы. | | Charles Evremonde, called Darnay, was accused by the public prosecutor as an emigrant, whose life was forfeit to the Republic, under the decree which banished all emigrants on pain of Death. | Общественный обвинитель предъявил Шарлю Эвремонду, именующему себя Дарнеем, обвинение в том, что он эмигрант и как таковой объявлен Республикой вне закона. По закону Республики все эмигранты лишаются права вернуться на родину под страхом смертной казни. | | It was nothing that the decree bore date since his return to France. | То обстоятельство, что закон этот был издан после его возвращения во Францию, не меняет дела. | | There he was, and there was the decree; he had been taken in France, and his head was demanded. | Существует закон об эмигрантах: он эмигрант, пойман во Франции и должен поплатиться за это головой. | | "Take off his head!" cried the audience. | - Отрубить ему голову! - кричат в зале. | | "An enemy to the Republic!" | - Он враг Республики! | |
