Я подошел ближе.

— Помоги мне встать.

Я нахмурился.

— Мария Борисовна, я бы ещё пару дней рекомендовал полежать. К тому же, если у тебя голова закружится, я не удержу с такой раной, — показал я себе на грудь.

— Я не прошу танцевать, — возразил она. — Я хочу дойти до окна. Я столько времени видела только потолок и стены. Я хочу увидеть небо.

Спорить с женщиной, которая только что выкарабкалась с того света, было бесполезно.

— Хорошо, — сдался я. И, услышав наш разговор, мне на помощь подошла Шуйская. — Только медленно и держись за нас крепко.

Мы шли до окна целую вечность. Пять шагов, которые дались ей как марафон. Но она дошла. Оперлась руками о подоконник и жадно вдохнула прохладный весенний воздух.

— Боже… — выдохнула она. — Как же хорошо.

Она стояла, глядя на купола соборов, на суету внутреннего двора, где стражники сменяли караул.

— Знаешь, Митрий, — не оборачиваясь сказала она. — Я этого не забуду. Никогда.

— Я просто делал свою работу, — уже на автомате поклонился я.

— Нет, — покачала она головой. — Ты сделал больше и…

Она хотела сказать что-то еще, но тут дверь без стука распахнулась. И на пороге показался Иван Васильевич.

Он замер, увидев жену у окна.

— Маша? — удивленно спросил он. — Ты… стоишь?

— Стою, Ваня, — улыбнулась она. — Благодаря Митрию и Божьей помощи.

Великий князь шагнул вперед, подхватил жену на руки, словно пушинку, и бережно понес обратно к кровати. Я отступил и тут же ещё раз поклонился. То же самое сделала Шуйская, но не так глубоко склонила голову, как я.

— Господи, Маша, как же ты меня напугала, — с нежностью проворчал он, — Вот скажи мне, куда ты вскочила? А если бы упала?

— Не упала бы. Анна Тимофеена и Митрий были рядом. Ты же сам видел.

Иван Васильевич бросил на меня быстрый взгляд. В нем не было теплоты, но уважение там вроде присутствовало.

— Что там насчёт моих неудавшихся убийц? — решила узнать информацию у мужа

— Дознание идет, — коротко бросил он жене. — Ключница заговорила. Франческо пока молчит, но это ненадолго. Тверской рвет и мечет, хочет лично голову отрубить тому, кто это затеял.

— Ясно, — сказала Мария Борисовна. После чего переключилась на другую тему. — Дети, Ваня, — тихо спросила Мария. — Можно мне увидеть детей? Я так соскучилась.

Иван нахмурился, глянул на меня.

— Митрий, можно? Детям не навредит?

— Можно, — ответил я. — Отрава не заразна. Но первое время не долго. Час, не больше. И никаких громких игр.

(От авторов: Мы уже писали, в Кремле уже были установлены часы. И появились они в 1404 году. Их создал сербский монах Лазарь, прибывший из Афона, по указу великого князя Василия Дмитриевича (Сын Дмитрия Донского). Эти часы были установлены не на башне, а на великокняжеском дворе, за Благовещенской церковью. И исправно работали 217 лет! )

Детей привели после обеда. Младшему Ивану было пять лет, а его сестре Насте было двенадцать. Вроде бы был ещё один ребёнок — девочка четырех лет Елена, но, как я понял, её отправили к родне, когда заболела Мария Борисовна.

Дети вошли робко, как будто слегка побаиваясь. Рядом с ними шли две дородные женщины, которые, скорее всего, были няньками. Их я не пустил внутрь, так сказать, от греха подальше. Мария Борисовна только-только пошла на поправку, а размотать змеиный клубок до сих пор не могли, так что я никому не верил.

— Идите ко мне, мои хорошие, — Мария Борисовна протянула к ним руки.

Иван, будущий наследник, насупился, пытаясь выглядеть взрослым. А его сестра, словно только и ждала этих слов. Она тут же плюхнулась к Марии Борисовне на кровать и обняла её.

— Ты в порядке? — спросила Настя. Но не успела Мария Борисовна ответить, как к ним наконец-то забрался Иван, и уткнулся носом в материнское плечо…

Великая княгиня обняла их и глубоко вдохнула.

— Всё теперь будет в порядке.

Всё это время я сидел в углу, стараясь быть незаметным, и чинил порванный ремень на своей сумке. Но дети есть дети. Через десять минут, когда первые слезы и объятия закончились, Иван заметил меня.

Он слез с кровати и бойко подошел, держа руки за спиной. Причём я был уверен, что он копировал походку отца. И больше всего это было заметно, когда он выпятил грудь и нахмурил светлые брови.

— Ты кто? — требовательно спросил он.

— Митрий, — встал я со своего места и низко поклонился наследнику Великого князя. — Лекарь.

— Это ты маму резал? — выпалил он.

Я поперхнулся воздухом.

— Кто тебе такое сказал, княжич?

— Дядька Франческо говорил, что ты живодер и режешь людей, — заявил он с детской непосредственностью.

Я отложил ремень и присел, чтобы наши глаза были вровень.

— Дядька Франческо много чего говорил. А мама твоя жива и здорова. Вот только он в темнице, а твоя мама идёт на поправку. — И тут же спросил. — Думаешь, твой отец позволил бы плохому человеку находиться подле твоей мамы?

— Эммм, — растерялся ребёнок. — Нет…

— А это у тебя что? — вдруг спросила Настя, показывая на мою грудь.

— Царапина.

— Болит? — включился в разговор Иван.

— Немного.

— А сабля у тебя есть? — глаза пацана загорелись. — Настоящая?.

— Есть. Но она у меня не с собой, — соврал я, заметив отрицательный жест Марии Борисовны головой.

На самом деле, после нападения я попросил вернуть мою саблю. Так вот, когда Шуйский узнал, что у меня её нет, он крепко так выругался, и попросил рассказать, когда и при каких обстоятельствах у меня её забрали. Я поведал как дело было, при этом уже догадываясь, что вероятнее всего уже тогда шла подготовка к устранению Марии Борисовны.

Уже к полудню следующего дня после нападения мне вернули саблю и теперь она лежала в углу за дверью, до которой с моего места мне было рукой подать.

Тем временем Иван разочарованно вздохнул.

Вдруг я вспомнил слова матери из моей первой жизни.

«Мальчишки такие мальчишки», — и это меня немного улыбнуло.

Темница.

В подклетях Кремля, там, куда даже днем не проникал солнечный свет, пахло сыростью, крысиным пометом и тем особым, металлическим запахом страха, запекшейся крови и отчаяния.

Василий Фёдорович Шуйский стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на человека, прикованного к стене. Человеком это существо можно было назвать с натяжкой. Лицо Павла Готликова, так звали выжившего убийцу, представляло собой сплошную багровую маску из лопнувших волдырей. Жирный мясной бульон, которым его «угостил» лекарь Митрий, сделал своё дело не хуже палаческого кнута. Кожа слезала лоскутами, один глаз заплыл так, что его не было видно, а потом уже и здесь добавили и губы превратились в кровавое месиво.

Но Шуйский не испытывал к нему жалости. Жалость умерла в нем в ту секунду, когда он увидел мертвых стражников у дверей Великой княгини, когда увидел синяк на лице своей жены. Когда помогал Ярославу класть на стол Митрия с раной на груди…

— Воды, — прохрипел Готликов, облизывая разбитые губы.

— Воды? — переспросил Шуйский, делая шаг вперед. — Воду заслужить надо, Паша. Пока что ты заслужил только кипяток.

Василий Фёдорович кивнул палачу. И кряжистый мужик шагнул к жаровне, где грелся нехитрый инструмент.

— Я ведь не спрашиваю, кто тебя послал, — продолжил Шуйский, разглядывая свои ногти. — Времени у меня много. Мы уже знаем, как тебя зовут, и скоро доберёмся до твоих родных. Смотри, — подошёл он к стене напротив. — Вот в эту цепь я закую твою мать или жену. А может, всех вместе… — Шуйский сделал вид, что задумался. — Мы пока не знаем, кто твоя родня. Но сыск уже идёт, и твоего подельника уже опознали и его отца уже везут сюда. И скоро…

Готликов дернулся в кандалах,

— Не надо… — заскулил он. — Я скажу… Я всё скажу!