Только когда скрип колеса удалился на пару метров, Алена услышала его бормотание. Он повторял одни и те же цифры, как мантру:

— Три на ум пошло… семь пишем… два в уме… три на ум пошло…

Алена посмотрела ему вслед.

В его глазах, которые она успела заметить мельком, не было зрачков. Там была та же мутная белесая пелена, что и у ночной старухи. Но если старуха была агрессивной, этот был… никаким.

«Автомат», — подумала Алена. — «Биоробот. Выполняет заложенную программу, пока не кончится заряд».

Она ускорила шаг. Ей не хотелось стать такой.

Центр деревни обозначился небольшой площадью, заросшей лебедой.

Посреди площади стоял бетонный постамент. Раньше там, наверное, был Ленин или какой-то пионер с горном. Теперь торчала только арматура, изогнутая в форме вопросительного знака.

За памятником стояло длинное кирпичное здание. Вывеска «ПРОДУКТЫ» сохранилась на удивление хорошо — синие буквы на белом фоне.

Окна были забраны мощными решетками, сваренными из арматуры. Дверь — железная, массивная, как в бункере.

Но внимание Алены привлекла не дверь.

Рядом с входом, на кирпичной стене, висел стенд под стеклом.

Обычно на таких вешают объявления, поздравления с праздниками или расписание автобусов.

Алена подошла ближе.

Стекло было чисто вымыто.

За стеклом, приколотые кнопками, висели фотографии.

Черно-белые, размера 3х4, как на паспорт.

Их было много. Около пятидесяти.

Лица людей. Мужчины, женщины, старики, дети.

Под каждым фото была подпись. Не имя. Не фамилия.

Дата.

«12.05. Забыт».

«20.08. Пустая».

«01.09. Списан».

Алена пробежала глазами по рядам.

Лица на фото были разными, но глаза у всех одинаковые.

Пустые. Стеклянные.

Но самое страшное было в центре стенда.

Там висел не снимок. Там висело маленькое зеркальце. Обычное карманное зеркальце в дешевой пластиковой оправе.

И подпись под ним, напечатанная на машинке:

«ЗДЕСЬ МОЖЕТ БЫТЬ ТВОЕ ЛИЦО».

Алена смотрела в зеркальце. В нем отражался её собственный глаз — испуганный, живой, с расширенным зрачком. И серое небо за плечом.

Это была не «Доска почета».

Это было меню.

Или предупреждение.

Дверь магазина скрипнула, открываясь.

На пороге возникла фигура.

Огромный мужик в фартуке мясника, на котором бурыми пятнами застыло что-то, очень похожее на старую кровь.

Лысая голова, шея толщиной с бедро Алены, маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки.

В руках он держал тесак.

Он посмотрел на Алену, потом перевел взгляд на стенд с фотографиями, потом снова на неё.

Его губы растянулись в широкой, профессиональной улыбке продавца.

— Добро пожаловать к Михалычу, — пробасил он. Голос гудел, как трансформаторная будка. — Свежая кровь в наши края? Или просто заблудилась?

Алена сунула руку в карман, сжимая рукоять ножа.

— Я за покупками, — сказала она.

Михалыч хмыкнул, вытирая тесак о фартук.

— Покупки — это хорошо. Покупки мы любим. Валюта есть? Или в кредит проситься будешь?

Алена вспомнила тяжесть «Книги Должников» в рюкзаке.

— Есть, — твердо сказала она. — У меня есть то, что вам нужно.

Михалыч прищурился.

— Ну, заходи, коли не шутишь.

Он посторонился, пропуская её в темное, пахнущее пряностями и сыростью нутро магазина.

Алена сделала глубокий вдох и шагнула через порог.

Дверь за её спиной захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом.

Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая серую улицу.

Внутри магазина царил полумрак. Окна были заложены кирпичом почти доверху, оставляя лишь узкие бойницы под потолком, сквозь которые просачивался пыльный свет.

Воздух здесь был густым, как кисель. Пахло не продуктами.

Пахло старым деревом, пряностями (гвоздикой и черным перцем), дешевым табаком и чем-то металлическим — сладковатым запахом ржавчины и крови.

Алена замерла у входа, давая глазам привыкнуть к темноте.

Магазин изнутри казался огромным. Потолки терялись во тьме, а стеллажи уходили вглубь длинными рядами, образуя лабиринт.

— Проходи, не стой на сквозняке, — прогудел Михалыч.

Он стоял за высоким прилавком, похожим на крепостную стену. С его места просматривался весь зал.

Тесак он отложил, но далеко убирать не стал — лезвие тускло блестело на деревянной столешнице, изрубленной глубокими шрамами.

Алена сделала шаг вперед, сжимая лямку рюкзака.

Она шла вдоль полок, сканируя ассортимент.

Справа стояло то, что можно найти в любом сельпо.

Пирамиды консервных банок «Килька в томате» с выцветшими, пожелтевшими этикетками. Казалось, их выпустили еще до распада Союза.

Пачки соли, окаменевшие от влажности.

Коробки спичек.

Хозяйственное мыло — темные, пахнущие щелочью бруски.

Бутылки водки «Пшеничная» с белыми этикетками.

Но слева…

Левая сторона магазина напоминала кунсткамеру или лабораторию безумного алхимика.

Здесь полки были заставлены стеклянными банками. Разными — от трехлитровых до крошечных, из-под детского питания или лекарств.

Крышки были залиты сургучом или перемотаны синей изолентой.

Внутри банок клубился туман.

Где-то он был серым, почти прозрачным. Где-то — густым, чернильно-синим. В одной банке пульсировало что-то золотистое, похожее на светлячка.

Алена подошла ближе, не в силах оторвать взгляд.

На каждой банке был наклеен бумажный ярлычок. Почерк — размашистый, грубый, химическим карандашом.

«Первый поцелуй. 1986». (В банке плавало что-то розовое, нежное).

«Гордость за сына. 2001». (Золотое свечение).

«Смех без причины. Дата стерта». (Прозрачный, легкий газ).

Были и другие банки. Темные. Тяжелые.

«Страх темноты».

«Ревность».

«Убийство по неосторожности».

Эти стояли на нижней полке, в тени. От них веяло холодом.

— Руками не трогать! — рявкнул Михалыч. Его голос эхом отразился от стен. — Стекло тонкое. Разобьешь — надышишься чужим горем, потом не откачают.

Алена отдернула руку.

— Это… товары? — спросила она.

— Это валюта, — усмехнулся Михалыч. — Кто-то сдает, кто-то покупает. Круговорот. Некоторые, знаешь ли, любят чужой радостью закинуться, когда своей нет. Как наркоманы.

В глубине зала, между стеллажами с крупой, послышалось шарканье.

Алена обернулась.

К прилавку, прижимая к груди пустую авоську, брел человек.

Мужичок. Маленький, сухой, в пальто, которое было ему велико размера на три.

Его трясло. Крупной, алкогольной дрожью.

Он не смотрел на Алену. Он видел только Михалыча. Или, скорее, то, что стояло за спиной Михалыча на полке.

Водку.

Мужичок подошел к прилавку и положил на него дрожащие руки.

— Михалыч… — заскулил он. — Душа горит. Выручай.

Мясник посмотрел на него сверху вниз, как на таракана.

— Семеныч. Опять ты. Вчера же приходил.

— Вчера… вчера мало было… Михалыч, дай «беленькую». В долг запиши. Я отработаю. Я дров наколю…

Михалыч покачал головой. Его лысина блестела в свете тусклой лампочки.

— Дрова у меня есть. И долг твой, Семеныч, уже в тетради не помещается. Ты пустой.

— Не пустой! — взвизгнул мужичок. — Есть еще! Я найду!

Михалыч вздохнул — тяжело, театрально. Достал из-под прилавка пустую банку с завинчивающейся крышкой. Поставил перед мужичком.

— Ну, ищи. Только мусор не давай. Про погоду не возьму. Про рыбалку твою — тоже, там вранья много. Давай чистое. Детское есть? Или уже всё пропил?

Семеныч зажмурился. Его лицо исказилось от напряжения. Он рылся в своей голове, как в помойном ведре, пытаясь найти хоть что-то ценное.

— Есть… — прошептал он. — Велосипед. «Школьник». Папка подарил. На день рождения. Красный. Звонок блестит…

Михалыч прищурился.

— Велосипед… Ну, на поллитру потянет. Если с эмоцией. Давай.