…

Алена проснулась от толчка.

Кто-то тряс её за плечо.

Она резко села, хватаясь за нож.

Темнота. Уголек в банке едва тлел, давая слабый, умирающий свет.

Чур стоял рядом, прижав палец к губам.

— Тш-ш… — прошипел он. Его шерсть стояла дыбом.

Игнат уже не спал. Он сидел у стены, вжавшись в бревна, и целился из ружья в дверь.

— Что там? — одними губами спросила Алена.

— Гость, — шепнул Чур.

Снаружи, за тонкими стенами зимовья, раздался звук.

Хруст.

Тяжелый, влажный хруст сухой ветки под огромным весом.

Кто-то ходил вокруг избы.

Шаги были медленными. Тяжелыми. Земля под полом вздрагивала.

Топ. Топ.

Существо остановилось у двери.

Алена услышала дыхание.

Глубокое, сиплое втягивание воздуха.

Ш-ш-шух…

Оно нюхало щель.

Тот самый «Ночной Гость», которого боялся даже Игнат.

Алена сжала рукоять ножа так, что побелели пальцы. Если гвозди Чура не сработают… если оно поймет, что они здесь…

Существо за дверью фыркнуло.

Потом раздался звук скрежета.

Коготь (или ноготь?) прошелся по дереву двери. Сверху вниз. Медленно. Проверяя прочность.

Скр-р-р-р…

Дверь задрожала, но гвозди держали контур. Для существа это была просто стена. Старая, нежилая стена.

Оно не чуяло запаха живых. Уголек и гвозди скрыли их.

Существо издало разочарованный рык. Низкий, утробный, от которого завибрировали зубы.

И шаги начали удаляться.

Топ. Топ. Топ.

Оно ушло искать добычу попроще.

Чур выдохнул, оседая на пол.

— Пронесло, — прошептал он. — Работает Верина защита.

Игнат опустил ружье. Его руки дрожали.

— Это был не волк, — тихо сказал он. — Это был Хозяин. Или его Псарь.

Алена посмотрела на щель в двери.

Там, в серой предрассветной мгле, она успела заметить силуэт.

Огромный. Сгорбленный.

И рога.

Ветвистые, как у лося, но покрытые не бархатом, а мхом и гнилью.

Они были в самом сердце его владений.

И он знал, что они где-то рядом.

Утро в зимовье наступило серое, сырое и безрадостное.

Первым проснулся холод. Уголек в банке Чура за ночь потускнел, превратившись в едва тлеющую красную точку. Тепло ушло, и могильная сырость снова заполнила избушку.

Алена открыла глаза. Зубы выбивали дробь.

Она лежала на земляном полу, подложив под голову рюкзак. Шея затекла так, что поворачивать голову приходилось всем корпусом.

Рядом, привалившись к стене, спал Игнат.

Во сне он выглядел пугающе. Лицо осунулось, кожа на скулах натянулась, став похожей на пергамент. Рот был приоткрыт, и дыхание вырывалось с хриплым, булькающим звуком.

Алена, включив профессиональный взгляд, отметила синеву носогубного треугольника.

Сердце.

Старик держался на честном слове и упрямстве. Вчерашний марш-бросок через Гнилую балку и адреналиновый штурм Дома сожгли его резервы.

«Он не выйдет отсюда», — холодно констатировала про себя Алена. — «Он это знает. И я это знаю».

Чур сидел на погасшей печке, обхватив колени лапками. Домовой дрожал. Его шерсть, обычно пушистая, свалялась и посерела.

— Доброе утро, — прошептала Алена. Голос был сиплым.

Чур дернул ухом.

— Утро добрым не бывает, когда задница к кирпичу примерзла.

— Гость ушел?

— Ушел, — кивнул Домовой. — Покрутился, понюхал и ушел. Но метку оставил.

— Какую?

— Сама посмотри.

Алена с трудом поднялась. Ноги были деревянными.

Она подошла к двери, осторожно выглянула в щель.

На сырой земле перед порогом, там, где Чур забил гвозди, был след.

Один.

Огромный, глубокий отпечаток раздвоенного копыта. Размером с блюдо.

Земля вокруг следа была черной, выжженной, словно туда плеснули кислотой.

— Псарь, — прошептал Игнат.

Алена вздрогнула. Старик проснулся. Он смотрел на след мутными глазами.

— Он нас запомнил. Теперь не отстанет.

Игнат попытался встать. С первой попытки не вышло — колени подогнулись. Он зарычал от злости на собственную немощь, уперся прикладом в пол и рывком поднял себя.

— Собираемся. Жрать и идти. Пока он далеко.

Завтрак был унылым.

Алена достала банку тушенки. Одну на троих. Больше тратить было нельзя — путь предстоял долгий.

Она вскрыла жесть ножом.

Внутри был застывший белый жир и куски мяса в коричневом желе. Холодное, пахнущее лаврушкой и металлом.

— Налетай, — сказала она, протягивая банку Игнату.

Старик покачал головой.

— Я не голоден.

— Не врите, — жестко сказала Алена. — Вы вчера ничего не ели.

— Мне много не надо, — упрямился он. — Старикам вообще есть вредно, сосуды забиваются. Ешьте вы. Тебе Книгу тащить, а этому… — он кивнул на Чура, — греться надо.

Алена сунула банку ему под нос.

— Игнат. Мы — группа. Если вы упадете через километр, я вас не дотащу. И Книгу не дотащу. Так что ешьте. Это приказ.

Она вспомнила тон Тамары Павловны. Это сработало.

Игнат вздохнул, взял банку. Выковырнул ножом кусок жира с мясом, проглотил, не жуя, как лекарство.

— Гадость, — поморщился он. — Вера пироги пекла… с капустой…

Он передал банку Чуру.

Домовой ел жадно, по-звериному, хватая куски лапами. Ему нужна была энергия. Вдали от дома он слабел быстрее всех.

Когда банка опустела, Алена вылизала остатки жира пальцем. Ей было плевать на манеры. Жир — это тепло.

— Воды бы, — прохрипел Игнат.

— Вода в ручье, — сказала Алена. — Дойдем — напьемся.

Они вышли из зимовья.

Лес стоял тихий, настороженный. Серый утренний свет едва пробивался сквозь кроны.

Игнат проверил ружье.

— До Поляны Трех Сестер — часа три ходу. Если по прямой.

— А если не по прямой?

— А здесь прямых путей нет, — усмехнулся он, но улыбка вышла похожей на оскал черепа.

Они двинулись.

Алена шла замыкающей. Рюкзак снова начал давить на плечи. Книга проснулась. Она чувствовала, что её несут к месту её рождения (или смерти), и начала фонить.

Алена ощущала это как зуд под кожей. Как шепот на границе слуха.

«Брось… Тяжело… Отдохни…»

— Не слушай, — буркнул Чур, высовываясь из кармана. — Она сейчас будет уговаривать. Врать будет.

— Я знаю, — Алена стиснула зубы.

Они шли молча.

Игнат хромал. Сильно. Левая нога не гнулась. Каждый шаг давался ему с видимым усилием, но он шел, упрямо наклонив голову, как бык.

«Он умирает», — снова подумала Алена.

Это было видно по его спине. По тому, как дрожали его руки, сжимающие ружье.

Двадцать лет он жил взаймы. Кровь Хозяина, которую Вера потратила на него, держала его на этом свете. Но теперь, когда он узнал правду… кажется, магия начала выветриваться.

Или он просто позволил себе устать.

— Привал? — спросила Алена через час.

— Нет, — выдохнул Игнат. — Сяду — не встану. Идем. Пока идем — живы.

Лес менялся.

Чем дальше они уходили от зимовья, тем толще становились деревья.

Ели здесь были похожи на колонны древнего храма. Их стволы, покрытые сизым лишайником, уходили ввысь, теряясь в серой мгле. Внизу было темно и тихо. Под ногами лежал толстый слой опавшей хвои, пружинящий, как дорогой ковер, и глушащий шаги.

Звуки исчезли. Ни птиц, ни ветра. Только тяжелое дыхание Игната и стук крови в ушах Алены.

— Близко, — прошептал Чур.

Он вылез из кармана и сел Алене на плечо, вцепившись коготками в ткань куртки. Его нос подрагивал.

— Чуешь?

— Что? — спросила Алена.

— Старостью пахнет. И временем.

Впереди деревья расступились.

Они вышли на поляну.

Это было странное место. Здесь не росла трава. Земля была голой, черной, утрамбованной тысячелетиями.

А в центре поляны стояли Они.

Три сестры.

Три гигантские ели.

Они росли так близко друг к другу, что их стволы срослись. На высоте метров трех они сливались в единый, чудовищный организм. Кора в местах слияния вздулась буграми и наплывами, напоминающими мышцы.