Тишина.

Только пузырь газа лопнул в болоте: Блу-у-уп.

— Я спрашиваю, кто здесь? — голос сорвался на фальцет.

Она повела фонарем. Луч уперся в березу. Просто сломанный ствол, с которого свисала береста. Белая полоска в темноте.

Алена выдохнула. Пот холодной струйкой потек по позвоночнику.

Парейдолия. Зрительная иллюзия. Мозг пытается найти знакомые образы в хаосе. Это нормально. Это просто нейробиология.

Она сделала шаг вперед — слишком резко.

Нога поехала по слизистому дереву.

Алена взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но рюкзак перевесил.

Она рухнула на колени. Правая рука, пытаясь найти опору, ушла в жижу по локоть.

Холод.

Жгучий, ледяной, пронизывающий холод болотной воды. Он был таким острым, что казался ожогом.

Алена дернулась, пытаясь вырвать руку, но грязь держала крепко. Она была густой, плотной, как тесто. Казалось, под водой кто-то обхватил её запястье пальцами.

И в этот момент барьер в её голове рухнул.

Шум крови в ушах превратился в голоса.

— …ты обещала помочь, — шепот был тихим, прямо над ухом. Мужской. Знакомый до дрожи.

Артём. Пациент с лифтом.

— …ты сказала, это просто в голове. А я всё ещё еду вниз, Алена. Я всё ещё в бетоне…

Алена зажмурилась, мотая головой.

— Нет. Ты дома. Ты спишь.

— …они пришли, доктор, — перебил другой голос. Детский, ломкий.

Голос мальчика из Дела №374.

— …ты не поверила. Ты назвала это биохимией. А теперь посмотри.

Алена открыла глаза.

Туман поднимался от болота. Белесый, плотный, он закручивался спиралями, формируя фигуры.

Прямо перед ней, в метре от настила, из воды поднималось лицо.

Бледное. Размытое, словно акварель под дождем.

Черные провалы глаз. Рот, полный грязной воды.

Мальчик улыбался.

— Иди к нам, — прошелестел он. Голос звучал не снаружи, а внутри черепа. — Здесь не больно. Здесь не нужно помнить ошибки. Мы заберем их. Отдай нам память, доктор…

Алена чувствовала, как воля вытекает из неё. Тело стало тяжелым, ватным.

Зачем вставать?

Грязь такая мягкая.

Там, внизу, тихо. Там нет чувства вины. Там нет Михаила, нет пустой квартиры, нет карьеры, рухнувшей в пропасть.

Нужно просто разжать пальцы. Просто лечь.

Рука в воде расслабилась. Грязь потянула её вниз.

Лицо мальчика стало ближе. Она уже чувствовала запах его дыхания — запах тины и сырой земли.

И вдруг правое бедро взорвалось болью.

Это было не касание. Это было клеймо.

Будто раскаленный уголь прожег джинсы и вжался в кожу.

Алена вскрикнула — громко, по-звериному.

Ключ.

Черный ключ в кармане.

Боль была настолько реальной, настолько живой, что галлюцинация лопнула.

Лицо мальчика рассыпалось клочьями тумана.

Голоса смолкли, обрезанные бритвой.

Алена рванулась. Грязь чвакнула, неохотно отпуская добычу. Она упала на спину, на бревна, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном.

Рука была черной от ила. Джинсы промокли.

Но бедро продолжало жечь.

Она сунула чистую руку в карман, пытаясь достать ключ, но одернула пальцы.

Металл был горячим.

Не просто нагретым от тела — он пульсировал жаром.

И он тянул.

Алена села, все еще дрожа. Ключ работал как компас. Или как поводок.

Он тянул её не вперед, по настилу.

Он тянул влево. В стену камыша.

Она посветила туда фонарем. Сплошная стена сухих стеблей. Никакой дороги. Трясина.

— Ты спятила, — прошептала она себе. — Там смерть.

Но стоило ей подумать о том, чтобы пойти прямо, по бревнам, как в голове снова зашелестели голоса.

«…мы ждем, доктор…»

А ключ жег кожу. Настойчиво. Зло. Требовательно.

Он словно говорил: «Доверься мне, или сдохни здесь».

Алена встала. Ноги дрожали, колени подгибались.

Она сделала вдох, набрала полные легкие гнилого воздуха.

И шагнула с бревен влево. В камыш.

Воды не было.

Под слоем сухих стеблей оказалась твердая кочка. За ней — еще одна.

Едва заметная тропа, которую невозможно увидеть глазом, но можно нащупать ногами, вела сквозь топь.

Ключ в кармане тут же остыл. Стал просто теплым, уютным.

Он одобрил выбор.

Алена шла, раздвигая жесткие стебли руками. Камыш шуршал: ш-ш-ш…

Казалось, она идет сквозь бесконечный коридор.

Минута. Пять. Десять.

Лес начал редеть.

Воздух изменился. Ушла влажность. Вернулся запах полыни — теперь он был густым, концентрированным, как эфирное масло.

Алена вышла на опушку и остановилась.

Фонарь больше был не нужен.

Небо над этим местом не было черным. Оно было темно-фиолетовым, и низкая, огромная луна заливала всё мертвенным, серебряным светом.

Перед ней лежало Заблудье.

Алена стояла на опушке, тяжело опираясь на колени. Легкие горели, выплевывая болотную сырость, но воздух здесь был другим. Сухим. Пыльным. Горьким.

Перед ней лежало Заблудье.

Она ожидала увидеть классическую заброшенную деревню: черные остовы сгоревших изб, проваленные крыши, крапиву в человеческий рост, торчащую из пустых окон. Она видела такое десятки раз, когда ездила к дальним родственникам. Смерть деревни обычно выглядит как медленное гниение.

Но это место не гнило. Оно… исчезало.

Вдоль единственной широкой улицы стояли дома. Их было около тридцати. Но только половина из них выглядела материальной. Эти дома — крепкие, темные, приземистые — стояли уверенно, вростая в землю нижними венцами.

Остальные напоминали миражи или плохую радиопомеху.

Слева от Алены стоял дом, у которого дрожали стены. Контуры крыши расплывались, как тушь на мокрой бумаге. Казалось, кто-то стирал его ластиком, но бросил работу на полпути.

Сквозь бревна соседней избы просвечивала луна. Дом был прозрачным, призрачным, серым.

Алена моргнула, думая, что это последствия стресса. Но видение не исчезло.

«Выцветшие», — подумала она. — «Как старые фотографии, с которых уходит цвет».

Тишина здесь была другой. Не давящей, как в лесу, а звонкой, пустой. Мертвой. Ни лая собак, ни стрекота кузнечиков.

Алена двинулась по улице. Ноги ступали по пыльной дороге, поднимая серые облачка.

Она старалась держаться середины, подальше от заборов.

Инстинкт психолога, привыкшего «читать» пространство, кричал: здесь нарушены законы физики. Беги. Но бежать было некуда. Позади — болото и шепчущая гать. Впереди — дом бабушки.

Свет фонаря выхватил покосившийся штакетник. За ним, у стены полупрозрачного дома, что-то шевельнулось.

Темное пятно отделилось от тени.

Алена остановилась, перехватив фонарик как дубинку. Другой рукой она нащупала в кармане складной нож. Лезвие щелкнуло, раскрываясь.

Звук щелчка прозвучал как выстрел.

Фигура у забора дернулась и повернулась.

Это была женщина. Или то, что от неё осталось.

Бесформенный ватник, просаленный и грязный, скрывал фигуру. На голове — драный пуховый платок.

Старуха.

Она сделала шаг к дороге. Движения были дергаными, неестественными, словно у марионетки, которую ведут неумелые руки.

— Свежая… — просипела она.

Голос был похож на шуршание сухих листьев.

Старуха подняла лицо.

Алена отшатнулась, едва сдержав крик.

У женщины не было глаз.

Веки были, ресницы были, но под ними — сплошная, мутная, молочно-белая пелена. Катаракта, затянувшая всё глазное яблоко, не оставив ни зрачка, ни радужки.

Слепая.

Но она смотрела.

Она поворачивала голову вслед за движением Алены, точно фиксируя её положение. Она смотрела не глазами. Она смотрела носом.

Старуха шумно, жадно втянула воздух, раздувая ноздри.

— Городская… — прошамкала она, облизнув потрескавшиеся губы. — Жирная… Полная…

Она шагнула ближе. Алена увидела её руки — скрюченные, с черными, похожими на когти ногтями.

— Стой! — крикнула Алена. — Не подходи! У меня нож!

Старуха захихикала. Звук был мерзким, булькающим, будто в горле у неё кипела вода.