Она потянулась за полотенцем, висящим на крючке. Оно пахло хозяйственным мылом — жесткий, честный запах чистоты.

Вытирая лицо, она бросила взгляд в зеркало над умывальником.

Старое, мутное, по краям пошедшее черными пятнами амальгамы.

В зеркале отражалась бледная женщина с всклокоченными волосами, темными кругами под глазами и полотенцем в руках.

Алена опустила руки.

Отражение опустило руки.

Но с задержкой.

На долю секунды. На один удар сердца.

Алена замерла.

В груди похолодело.

Она резко наклонила голову влево.

Женщина в зеркале наклонила голову влево.

Но Алена успела заметить этот микроскопический лаг.

Как в плохом видеочате, когда звук отстает от картинки.

Инерция.

Зеркало не отражало её. Оно показывало её. Словно кто-то с той стороны стекла спешно рисовал картинку, стараясь успеть за её движениями, но чуть-чуть не справлялся.

Алена медленно, стараясь не делать резких движений, отступила назад.

Женщина в зеркале отступила.

Но в её глазах — в глазах отражения — Алена успела уловить выражение, которого у неё самой точно не было.

Не страх.

Любопытство.

Хищное, холодное любопытство.

— Зеркала завешивали, — прошептала она. Голос дрожал. — Когда кто-то умирал.

Здесь все зеркала были открыты.

Алена вернулась в горницу, к свету лампы и теплу печи. Там, у умывальника, ей казалось, что спина открыта для удара.

Она села за стол.

Чашка с голубой каемкой смотрела на неё как приглашение.

Пить хотелось нестерпимо. Горло пересохло, во рту стоял металлический привкус адреналина.

Алена взяла чайник. Рука дрожала, и носик стукнул о край чашки: дзынь.

Звук показался оглушительным.

Темная, почти черная жидкость полилась в фарфор.

Аромат смородины ударил в нос, вызывая спазм в желудке. Она не ела с утра.

Она подняла чашку, подула, разгоняя пар, и сделала глоток.

Горячая жидкость обожгла гортань, провалилась внутрь, согревая изнутри.

Вкус был невероятным. Насыщенным. Живым.

Это был не чай из пакетика. Это были настоящие листья, собранные в лесу, высушенные на чердаке.

Вкус детства.

В голове вдруг вспыхнула картинка. Яркая, цветная, объемная.

Лето. Ей десять лет. Она сидит на этом самом крыльце, болтая ногами. Коленка разбита, заклеена подорожником. Бабушка выносит эмалированную кружку с таким же чаем и ломоть черного хлеба, посыпанный солью.

«Пей, Ленка. Лес силу дает. Пока помнишь вкус — не пропадешь».

Воспоминание было таким четким, что Алена на секунду выпала из реальности. Она почувствовала запах нагретых досок крыльца, услышала жужжание шмеля.

Она улыбнулась.

Впервые за этот бесконечный день уголки губ дернулись вверх.

И тут же, словно в наказание за эту секунду покоя, в тишине раздался звук.

Не из зеркала. Не с улицы.

Звук шел из-под пола.

Прямо из-под её ног.

Скряб. Скряб.

Будто кто-то водил когтем по дереву.

Алена замерла с чашкой в руке.

Звук повторился. Настойчивее.

А потом половица у печи — массивная, толстая доска — чуть приподнялась, словно кто-то толкал её снизу плечом.

И со стуком встала на место.

Алена медленно поставила чашку на стол.

Чай плеснул через край, оставив на белой скатерти темное пятно, похожее на кровь.

В доме кто-то был.

И этот кто-то просыпался.

Половица скрипнула снова. На этот раз громче, требовательнее.

Алена отступила к печи, перехватив кочергу обеими руками. Тяжелый, закопченный кусок железа с загнутым концом — не Бог весть какое оружие, но лучше, чем ничего.

— Выходи, — сказала она. Голос предательски дрогнул. — Я тебя слышу.

Доска у самого плинтуса приподнялась, открывая черную щель. Из подпола пахнуло сыростью, гнилой картошкой и чем-то мускусным, звериным.

Сначала появились пальцы.

Длинные, серые, с утолщенными суставами. Ногти были желтыми, загнутыми вниз, как у крота.

Пальцы вцепились в край доски.

Рывок.

Половица с грохотом отлетела в сторону, открывая квадратный лаз в подпол.

Алена замахнулась кочергой.

— Не лезь!

Из темноты лаза показалась голова.

Она была непропорционально большой, покрытой свалявшейся серой шерстью, в которой запуталась пыль и паутина. Лицо… если это можно было назвать лицом… напоминало морду старого, больного кота, скрещенного с человеком.

Плоский нос. Широкий рот без губ, полный мелких, острых зубов.

И глаза.

Два огромных, круглых блюдца, светящихся в полумраке желтым огнем. В них не было зрачков — только плавающая, маслянистая желтизна.

Существо выбралось на пол.

Оно было ростом с пятилетнего ребенка, но двигалось не как человек. Оно двигалось рывками, как насекомое. Руки и ноги у него были одинаковой длины, колени выгнуты назад.

Одето оно было в подобие жилетки, сшитой из старых тряпок и лоскутов.

Существо село на корточки посреди комнаты, не сводя с Алены желтых глаз.

Оно не нападало. Оно рассматривало.

Потом перевело взгляд на стол. На пятно разлитого чая на белой скатерти.

— Свинство, — проскрипело оно.

Алена моргнула. Она ожидала рычания, визга, атаки. Но существо говорило. Голос был похож на скрежет камня о камень.

— Испортила, — продолжило существо, тыча пальцем в сторону стола. — Вера крахмалила. Вера стирала. А ты — ляп. И нету чистоты.

Алена опустила кочергу, но не расслабилась.

— Ты кто?

Существо дернуло ухом — большим, лысым, похожим на локатор.

— Я тут живу. А ты кто? Пришла, дверь открыла, железом гремишь. Хозяйка, что ли?

Оно захихикало. Смех был сухим, кашляющим.

— Хозяйки в земле лежат. А ты — мясо. Мясо с ключом.

Оно ловко, в один прыжок, оказалось у стола. Алена дернулась, выставив кочергу вперед, но существо даже не посмотрело на неё. Оно слизнуло языком — длинным, серым — пролитый чай со скатерти.

— М-м-м… Смородина.

Оно подняло глаза на Алену.

— Вкусно?

— Вкусно, — машинально ответила она.

— Тепло? — спросило существо, склонив голову набок.

— Тепло.

Существо оскалилось. Это была улыбка. Жуткая, полная частокола мелких зубов улыбка.

— А платить кто будет?

Алена замерла.

— Платить?

— Тепло стоит денег, — начало перечислять существо, загибая когтистые пальцы. — Вода стоит денег. Трава стоит денег. Я дрова носил? Носил. Я печь раздувал? Раздувал. Я воду из колодца тянул? Тянул.

Оно спрыгнуло со стола и начало медленно приближаться к ней. Движения были плавными, текучими. Теперь оно напоминало не кота, а паука.

— Здесь бесплатно ничего не бывает, внучка. Здесь счетчик тикает громче, чем сердце.

Алена попятилась, пока спина не уперлась в теплую печь.

— У меня есть деньги, — быстро сказала она. — В рюкзаке. Рубли. Доллары. Карта…

Существо расхохоталось. Оно каталось по полу, хватаясь за живот, дрыгая костлявыми ногами.

— Бумажки! Она предлагает мне бумажки! На что мне твои бумажки? Ими печь топить — дыма много, тепла мало.

Оно резко прекратило смеяться и вскочило. Оказалось прямо перед ней.

Оно пахло пылью, старой шерстью и сушеными грибами.

— Мы тут валюту не меняли, — прошептало оно, глядя ей прямо в глаза. Желтые блюдца гипнотизировали. — Здесь валюта одна. То, что у тебя в голове. То, что болит.

Оно потянуло носом воздух, принюхиваясь к ней так же, как старуха на улице.

— О-о-о… А ты богатая. Ты полная. Я чую. Там много. Там страх. Там вина. Там мальчик падает… Вжих! И шмяк!

Алену передернуло. Откуда оно знает?

— Не смей, — прошептала она.

— Я всё смею, — огрызнулось существо. — Я Дом держу. Без меня тут гниль пойдет. Без меня тени войдут. Хочешь, чтобы тени вошли?

Оно кивнуло на окно.

Алена скосила глаза.

За черным стеклом, вплотную к раме, стояло что-то белое. Размытое. Оно прижималось к стеклу, пытаясь заглянуть внутрь.